Рыцарь и Тёмный маг

Аргх! Снова проиграл! — Чёртова сука... — прокричал он, подбирая меч с земли. Наруч тихо хрипел, сжимая рукоять. Десятое поражение подряд. Её магия была жуткой и совершенно непредсказуемой. — Фу-фу-фу. Жду тебя через семь дней. — Произнесла она, ловко выписывая в воздухе финты своим посохом. Вновь проиграл. Придётся уйти и вернуться сюда через неделю. Всё началось несколько месяцев назад. Незадачливый орденец, Элиан, блуждал по чащобе. Он отстал от отряда, буквально на секунду засмотревшись на странный синий мох, светящийся в сумерках. Этого мгновения хватило. Когда он обернулся, густой туман уже поглотил знакомые ориентиры, а тропа, казавшаяся такой прочной, бесследно растаяла. Как это вышло? Он, опытный рыцарь, поддался на уловку леса? Мысль о собственной глупости жгла изнутри не хуже стыда от будущих насмешек товарищей. Но Чащоба лишь начала свою игру. Деревья смыкались в сплошную стену, колючие ветви цеплялись за плащ, словно живые пальцы, пытаясь удержать его. Где-то в чаще с рёвом проваливался зверь, и ледяной холод пробегал по спине. Однако странным образом эти нападки не вселяли в Элиана страх, а лишь раскаляли его изнутри. Каждое препятствие, каждый пугающий звук становились вызовом, на который его огненное сердце отвечало яростным стуком в висках и приливом решимости. Именно эта ярость, должно быть, и привела его к тому месту. Сквозь чащу он увидел не природный туман, а сизую, зловещую дымку, стелющуюся по земле у подножия бревенчатой хижины. В воздухе витал сладковатый, приторный запах цветов и ели — запах чужой, могучей магии. И тогда из-за угла хижины появилась она. Высокая, томная женщина. В мерцающем, призрачном свете её кожа лоснилась нежным перламутром. Её одеяния, скорее, подчёркивали, чем скрывали, божественные изгибы тела. Тёмно-фиолетовый шёлк, обвивавший её, оставлял простор для фантазии, лишь намекая на скрытые прелести. Лазурные глаза мгновенно пронзили душу рыцаря, а пухлые, розовые губы, сладкие, как спелая клубника, растянулись в хитрой, многообещающей улыбке. Элиан мгновенно понял, с кем имеет дело, и обнажил меч! Белая сталь сверкнула в сиянии магического света, с певучим свистом рассекая воздух на пути к тёмной чародейке. Но лезвие встретило невидимый барьер. В точке удара заходили чёрные волны энергии, и тихий гул наполнил пространство. Сама женщина лишь ласково улыбнулась. — Фу-фу-фу... Какой пылкий нрав, — прозвучал её бархатный голос. — Как же зовут тебя, о великий рыцарь? В ответ на вопрос Элиан оскалился и с новой силой обрушил меч на защиту чародейки. Клинок, искрясь, со скрежетом скользил по невидимому барьеру. Его золотые глаза пылали яростью, а в груди бушевала настоящая буря. Латы скрипели, когда он сжимал рукоять меча в белом калении ярости. Но долгое упрямство рыцаря, длившееся, казалось, всего миг, по-видимому, утомило чародейку. Она легко дунула — и невидимая сила швырнула Элиана назад. Мощи было столько, что его могло разорвать о ствол дерева, но вместо этого его мягко усадило на землю. — Какой же ты злюка, о рыцарь, — томно вздохнула она. — А мы могли бы всё обсудить с миром. А ты набросился, словно голодный волк. — Заткнись, исчадие! — выпалил Элиан, мгновенно вскочив на ноги. — Именем Высшей Богини, я изгоню тебя и твою скверну с этой земли! Заведя меч за спину, Элиан рванул вперёд! Ещё шаг — ещё взмах, и клинок рассечёт чародейку надвое. Но внезапно он замер на месте, будто марионетку дёрнули за нитки. Руки, ноги, торс — всё сковали чёрные плети, вырвавшиеся из самой тени. — Фу-фу-фу, как же легко ты попался~♥ — Пропела чародейка, проводя тонкими пальцами по его щеке. Элиан в ответ рычал и резко отворачивался, и каждое такое движение лишь распаляло её. На бледной коже проступил лёгкий румянец, а в глазах вспыхнула тёмная буря желания. Она снова облизнула губы, представляя, что могла бы с ним сделать — но в её сознании уже зрел план куда более жуткий и изощрённый. — Я отпущу тебя, — её тихий голос обжёг ухо рыцаря, — но лишь при одном условии: ты согласишься на мою маленькую игру. Раз уж ты так любишь сражаться... что ж, теперь ты должен навещать меня. Когда бы мне ни захотелось~♥ — А если... я откажусь? — выдохнул он, безуспешно пытаясь разорвать теневые путы. Они не поддавались, словно срослись с его плотью. — Хочешь узнать? — её бархатный голос прозвучал прямо у уха, а холодный палец лег на его губы, заставляя замолкнуть. Элиан не был глупцом. Отказаться сейчас значило подписать себе смертный приговор. Сжав зубы, он кивнул. Как только его освободили, чародейка вручила ему чёрного кота — свои уши и глаза, врата в её тёмное убежище. Указав дорогу к людям, она отпустила его. Элиан бросился прочь, не оглядываясь. И лишь тогда, уже в спину, она назвала своё имя. Её звали Шарлотта. Он мчался по лесной тропе, данной Шарлоттой, сжимая в ожесточённых пальцах рукоять меча. В ушах стоял её голос, обжигающий, как прикосновение раскалённого металла. «Шарлотта». Теперь у чудовища было имя. Орден встретил его как воскресшего. Полагали, что чащоба поглотила его навсегда. Элиан солгал — сказал, что отвлёкся и потерял их. Эта ложь горчила на языке, оскверняя клятвы, данные Богине. Но сказать правду? Признаться, что он, рыцарь Света, заключил сделку с тёмной чародейкой? Это было бы хуже предательства. Это было бы безумием. Следующие семь дней стали для него одним сплошным кошмаром наяву. На тренировочном плацу он выкладывался до кровавого пота, пытаясь загнать подальше её образ. Но в такте меча ему чудился её томный вздох, в блеске стали — отсвет её лазурных глаз. По ночам он просыпался от того, что на губах будто оставался сладковатый привкус ели и цветов — призрачное эхо её магии. Он яростно молился Высшей Богине, взывая о силе, о защите, о чистоте. Но в ответ слышал лишь собственное бешено стучащее сердце, в котором ярость к демонице понемногу начинала замешиваться на проклятом, щемящем любопытстве. Что она такое? Почему не убила? Чего хочет на самом деле? И когда в условленную ночь чёрный кот бесшумно возник на подоконнике его кельи, Элиан почувствовал не только приступ гнева, но и — к своему ужасу — стремительный прилив адреналина. Это был не только страх. Это было предвкушение. Он снова стоял перед ней на поляне. Снова видел её томную, хищную улыбку — Ну что, о рыцарь, соскучился? — Пропела Шарлотта, и чёрные плети уже начинали шевелиться у её ног. На этот раз его атака была не слепым взрывом ярости, а холодным, выверенным ударом. Он пытался анализировать, найти слабину в её барьере. И снова потерпел поражение. И снова её палец коснулся его губ в конце, заставляя содрогнуться от ненависти и чего-то ещё, чему он не смел дать имя. И так неделя за неделей. Его возвращения в Орден становились всё молчаливее. Взгляд — мрачнее. Братья по оружию шептались, что чащоба оставила в его душе несмываемую скверну. Они были правы, но не могли знать, что скверна эта была именной, с лазурными глазами и шёлковым голосом, и звали её Шарлотта. Он ненавидел её. Он боялся её. И с каждым разом ему всё труднее было отличить жгучую ненависть от столь же жгучего, запретного желания снова оказаться на той поляне и снова увидеть её улыбку. И как бы в подтверждение их шепотов, на следующее утро, едва он вернулся на рассвете, его плащ, покрытый инеем, но не ранами, вызвал слишком много вопросов. Стражники у ворот молча пропустили его, но их тяжёлые взгляды буквально прожигали спину. Его вызвали в зал Совета, не дав сменить доспехи... Командор Вальдемар, старый воин, чье лицо было испещрено шрамами мудрости, сидел во главе дубового стола. По правую руку от него — верховный жрец Богини, отец Кассиан, чьи глаза всегда видели слишком много. — Брат Элиан, — начал Вальдемар, отложив в сторону карту. — Твои... ночные вылазки участились. И ты возвращаешься без единой царапины. Это странно для человека, который сражается с силами тьмы. Отец Кассиан пристально смотрел на него. Воздух в комнате гудел от молчания. — Я стал осторожнее, — голос Элиана прозвучал глухо. — Изучаю тактику противника. — Какого противника? — мягко встрял жрец. — Чащоба молчит вот уже несколько месяцев. Никаких нападений, никаких следов скверны. Кроме твоих. Сердце Элиана упало. Они следили за ним. — Ты пахнешь магией, сын мой, — продолжал Кассиан. — Не светлой благодатью нашей Богини, а чем-то... чужим. Сладким и приторным, как цветы. Вальдемар положил на стол небольшой чёрный предмет. Это был обсидиановый шар — камень истины. — Положи на него руку, Элиан. Поклянись Богиней, что твои дела чисты, и мы поверим. Ладонь Элиана вспотела. Камень не обожжёт его — он не был одержим в привычном смысле. Но он почувствует боль, если сознательно солжёт. А сказать правду... это означало бы смерть. Для них Шарлотта была лишь исчадием, достойным очищения. — Я не буду участвовать в этом фарсе, — он сделал шаг назад, и в ту же секунду двое стражников у входа напряглись. — Моя вера не нуждается в доказательствах. — Твоя вера? — Вальдемар поднялся, и его тень накрыла Элиана. — Или твоя преданность ей? Тишина стала громовой. Они знали. Возможно, не всё, но догадывались. — Чащоба не молчит, — вдруг сказал Элиан, меняя тактику. — Она готовится. Я нашел логово тёмной чародейки и веду с ней войну, которую нельзя выиграть грубой силой. Мне нужно время. — Время? — переспросил Кассиан. — Или ты просто тянешь время для неё? — Я даю тебе месяц, Элиан, — голос Вальдемара не допускал возражений. — Приведи нам доказательства её существования. Проведи нас к её логову. Или мы будем вынуждены заключить тебя в темницу для очищения, как одержимого. Элиан вышел из зала, чувствуя на себе тяжёлые взгляды. Стены Ордена, когда-то бывшие его домом, теперь казались клеткой. Он стоял на распутье: предать ту, что успела занять его сердце, или стать изгоем в глазах тех, кому клялся служить всю жизнь. И когда той же ночью чёрный кот вновь появился на его подоконнике, в его взгляде уже не было нерешительности. Теперь это был выбор. И теперь, стоя перед ней после десятого поражения, он понимал это особенно остро. И вот сейчас... — Чёртова сука... — Прохрипел он, поднимая меч с земли. Наруч издал тихое шипение, сжимая рукоять. Десятое поражение. Словно по расписанию. Её магия по-прежнему была жуткой и абсолютно непредсказуемой, но в этом уже была какая-то привычная, почти ритуальная последовательность. — Фу-фу-фу. Жду через семь дней, — произнесла она, ловко вращая посохом. — Но для начала... выпьем чаю. Сегодня он у меня особенно хорош. Элиан отряхнул латы, с глухим стуком вложил меч в ножны и направился к беседке. Шарлотта с церемонной нежностью разливала по фарфоровым чашкам ароматный напиток. Помнил он и свой первый отказ, и подозрительный взгляд. Сейчас же всё казалось пугающе обыденным: рыцарь и тёмная чародейка, сидящие за одним столом. — И долго мне ещё сюда ходить? — спросил он, отпивая глоток. Голос прозвучал устало, почти машинально. — А ты хочешь перестать? — парировала она, не поднимая глаз от своей чашки. Рыцарь замер. Он ожидал колкости, намёка, очередной игры — но не этого. Не прямого, простого вопроса, который обнажил всё. Он растерялся. Правда была в том, что он... не думал об этом. Совсем. Видя его замешательство, Шарлотта ехидно улыбнулась и медленно провела языком по губам. — Если бы ты правда хотел уйти... то сделал бы это ещё тогда. Или даже сейчас, — её пальцы коснулись его нагрудника, и тени, будто живые, беззвучно принялись расстёгивать пряжки. — Ведь ты совсем не сопротивляешься, когда я снимаю с тебя доспехи, Элиан~♥ И это была правда. Её тенеплети мягко стянули с него латы, оставив лишь в тонкой ткани рубахи. Воздух коснулся кожи, и он почувствовал, как по телу пробежала смесь стыда и странного облегчения. — Я просто... устал! Вот и не обратил внимания. — Пробормотал он, отводя взгляд. Но в словах его слышалась фальшь. Здесь, в этом проклятом месте, ему было настолько... хорошо, что он забывал обо всём. Каждая их схватка была похожа на вальс, в котором душа его пылала жгучим желанием продолжить танец! И было в этом чувстве что-то, что он отчаянно хотел выразить, но не мог — просто не умел. Элиан медленно отодвинул фарфоровую чашу. Ложь, которую он только что произнёс, всё ещё горела на его губах. Но теперь в его золотых глазах плелась не ярость, а холодная, отточенная решимость. — Нет, — сказал он тихо, и его голос прозвучал непривычно ровно. — Чаю - потом, — он поднялся, и его движение было не взрывным рывком, а плавным, как у хищника. — Ещё один раунд, Шарлотта. Прямо сейчас. Она лишь приподняла бровь с лёгкой усмешкой, но в её глазах мелькнуло любопытство. Посох в её руках вспыхнул синим сиянием. — Как пожелаешь, ненасытный~ Но на этот раз всё пошло не по её сценарию. Он не бросался в лобовую атаку. Он парировал, уворачивался, его меч стал не молотом, а скальпелем. В этот раз был хитрее, собранный и выжидающий, как лис! В решающий миг, когда тени уже начали сгущаться, чтобы схватить его, он сделал обманный выпад, рванулся вперёд, и остриё его клинка метко выбило посох из её рук. Шарлотта ахнула от неожиданности, споткнулась и упала на мягкий мох. Прежде чем она смогла моргнуть, он был уже на ней — его вес прижал её к земле, коленом уперевшись в её талию, а холодное лезвие меча легло на её шею, подчеркивая белизну кожи. Дыхание перехватило. В её широких глазах читался истинный шок — чистейшее, первозданное потрясение. И тут он сделал это. Его латная перчатка грубо схватила её за подбородок, заставив поднять голову. Ярости в его движении не было. Была лишь всепоглощающая, жгучая потребность. Он пригнулся к ней и впился губами в её губы. Не нежный поцелуй, а всепожирающий, акт завоевания, отметины. Поцелуй, в котором сплелись месяцы ненависти, отчаяния, запретного влечения и того невыразимого чувства, что разрывало его сердце на части. Он не целовал её. Он поглощал. На секунду всё замерло. Тело Шарлотты под ним обмякло от жара и вожделения. А потом... потом её губы дрогнули и медленно, почти неслышно, ответили. Холодное лезвие всё ещё лежало у её горла, но настоящая битва была проиграна и выиграна здесь, в этом жарком, яростном соединении. Он оторвался, запыхавшийся. Его глаза пылали уже не огнём ярости, а чем-то иным, более тёмным и опасным. — Вот твой ответ, — прохрипел он, всё ещё держа её лицо в своей руке. — Я не хочу уходить. Но игра теперь будет по моим правилам. — Как же я ждала, мой рыцарь, — Её шёпот растворился в воздухе, и в следующий миг они оказались на огромной кровати с балдахином. Старое дерево мягко скрипнуло в такт их тяжёлому дыханию. Элиан медленно, но с яростной силой стянул латные перчатки и швырнул их на пол. Его грубые, покрытые шрамами ладони впились в тёмно-фиолетовый шёлк её одеяний. Ткань с треском поддалась, обнажая обжигающе бледную кожу. Шарлотта выдохнула — не протестуя, но в её вздохе слышалось жгучее предвкушение. Всё её тело затрепетало, пронзённое током долгожданной близости. Её игра действительно затянулась, но теперь, когда её планы рушились под натиском его ярости, она с удивлением осознавала: это разрушение было в тысячу раз слаще любых её фантазий. Она думала, что будет вести его, как марионетку, но оказалось, что быть сломленной им — вот чего жаждала её душа. — Да... — прошептала она, запуская пальцы в его волосы, когда его губы обжигающе медленно скользнули по её шее. — Покажи мне, на что способен твой гнев... Долго ждать ей не пришлось. В следующий миг его большой палец грубо проник в её уста, заставив обнажить белоснежные зубы, среди которых сверкнула пара неожиданно острых клыков. Но её язык — гибкий, влажный и настойчивый — тут же обвил его палец не в сопротивлении, а с жадным, почти молящим согласием. Оголив её и себя, Элиан обнажил не просто плоть, а квинтэссенцию своей ярости и месяцами копившегося желания. И, не проронив ни слова, без намёка на нежность, он вонзил эту бурю в её готовое, жаждущее лоно. Это было не соитие, а сражение на новом поле боя. Её спину выгнула волна разрядов, тут же смешавшейся со всепоглощающим наслаждением. Её собственный крик потонул в его тяжёлом дыхании. Ногти впились в его спину, притягивая ближе, впитывая каждый жёсткий толчок, каждый стон, вырывавшийся из его груди. Её нутро, живое и жадное, встретило его яростные движения судорожными сжатиями, не давая ни секунды передышки, не позволяя ему думать ни о чём, кроме неё. Она так долго плела сети, чтобы поймать его. Но теперь, пронзённая им насквозь, она с изумлением осознала: это не поражение. Это была её победа. Победа над его принципами, над своим вечным одиночеством, над самой сутью их вражды, которая в этот миг обратилась в жгучую, всепоглощающую близость. Это был апогей начала страсти — ярости, вырвавшаяся за все допустимые границы, нашла своё воплощение в этом грубом, почти животном сексе. Её покорное тело легко поддалось его напору. Левой рукой он впился в упругую плоть её бедра, пальцы вдавились в кожу, оставляя багровые следы своего гнева. Правой — сжал в кулаке её угольные волосы, пригвоздив голову к подушке, лишая последней возможности хоть какого-то укрытия. Её гортань выдавила приглушённый стон, пьянящая смесь экстаза и полнейшего саморазрушения. И когда её внутренности в ответ на эту грубость судорожно сжали его, вырвав из его глотки низкий рык торжества, Элиан сказал. — Каково это проиграть? Это был уже не просто секс, не просто месть и не только обладание. Это был неистовый ритуал, в котором плавились их вражда и влечение, боль и наслаждение, стирая сами понятия победителя и побеждённой. В этом яростном единении родилось нечто новое, тёмное и необратимое, что навсегда связало их души куда прочнее любых магических договоров. Сжав её в своих объятиях с силой, не оставляющей места для сопротивления, он проник до самой глубины — и излил в неё горячий поток семени, будто выплеснув вместе с ним всю накопленную ярость, всё отчаяние и всё то невыносимое напряжение, что копилось между ними все эти месяцы. Шарлотта с приглушённым, сдавленным стоном вжалась лицом в подушки, её пальцы конвульсивно разорвали шёлк покрывала. Спина выгнулась в томительной судороге, и её захлестнула волна оргазма — не просто сладостного, а испепеляющего, того, что плавит разум и стирает волю. Но рыцарь оказался ненасытен. Выплеснутая ярость не утолила его — она лишь разожгла аппетит, превратившись в неутомимую, всепоглощающую жажду. Его ладони, будто тиски, впились в её ягодицы, и без малейшей передышки, без смены темпа, он возобновил свой натиск. Его член, закалённый в горниле их схватки, стал лишь твёрже и чувствительнее. Каждое движение теперь было не просто проникновением, а властным, почти хирургическим вскрытием её самой сути. Чувствительное тело Шарлотты, ещё не оправившееся от первого оргазма, забилось в новой, неистовой буре. Оно напоминало Райдзю, в безумном экстазе разряжая молнии по всему телу — шок и наслаждение слились воедино, становясь неразличимы. Из её губ вырывались липкие, прерывистые стоны, заглушаемые яростными толчками. Каждый удар, достигающий самой матки, отзывался в ней электрическим разрядом, сводящим с ума, выжигающим последние остатки мыслей. Когда он излился во второй раз, опьянённая Шарлотта встретила его новым, сокрушительным оргазмом. Её тело, казалось, плавилось от каждого удара, достигающего самой её сути. Низ живота отзывался глухим гулом и приятным напряжением, и когда яростный рыцарь в последний раз прижал её к себе, вонзившись в матку, её безумные, сладкие стоны стали для него самой желанной наградой. Его набухший член, пульсируя, вышел из её жаркого лона, но неутолённая жажда в нём лишь возросла. И тогда случилось нечто новое. Опьянённая, утратившая все границы Шарлотта перевернулась и на четвереньках подползла к нему. Её движение было лишено прежней томной грации — в нём была лишь животная, неотложная потребность. Она прижалась лицом к его влажной, напряжённой плоти, и её обоняние захлестнула одурманивающая смесь: терпкий запах его пота, сладковатый аромат её собственных соков и густой, первозданный запах семени. Этот коктейль из их сущностей опьянял сильнее любой магии. Он завораживал, проникая в каждую клеточку её тела, заставляя забыть о гордыне, о силе, о всём, кроме этого момента и этого мужчины, ставшего для неё и наказанием, и наградой. Её рот жадно поглотил его член, скользнув губами до самого основания и заполнив горло его солёным, мускусным вкусом. Её движения вверх-вниз были стремительными и ненасытными, с животной непосредственностью пса, впервые познавшего запретную сладость. Пальцы впились в его бёдра, цепко удерживая его — не потому, что он мог уйти, а потому, что сама мысль о малейшем расстоянии была невыносима. Но в этом животном отчаянии был и высший пилотаж. Её язык, нежный и тёплый, плясал вокруг его ствола, скользил по уздечке, обволакивал головку. Это был тот же вальс, что она выписывала посохом в бою — стремительный, гибкий, смертельно точный. Только теперь каждое движение было мольбой и приношением, ритуалом ублажения, единственной целью которого было добиться его извержения, чтобы вновь ощутить на своём языке, в своём горле, опьяняющую субстанцию его власти и её поражения. Грубые, прерывистые стоны рыцаря вторили ритму её движений. Он растворился в этом экстазе, его воля таяла с каждой секундой. Мысль о том, чтобы сдержаться, казалась абсурдной — зачем, когда можно тонуть в этом опьянении вечность? В последний миг, на пике десятиминутного томления в её умелых ласках, его руки впились в её волосы, притягивая её лицо к своему паху. Глубокий, продолжительный толчок выплеснул в её горло тёплую, густую волну. Шарлотта блаженно закатила глаза, позволив семени заполнить её, с наслаждением проглатывая каждую каплю этого опьяняющего дара. Когда пульсация стихла, и он отпустил хватку, его член с лёгким усилием вышел из её рта. Она отстранилась, чтобы жарко и прерывисто выдохнуть. На её губах играла жадная, торжествующая улыбка. Кончик её языка ловко собрал последнюю каплю с её губ. — Благодарю за угощение, мой повелитель, — Прошептала она, и в её бархатном голосе звенела не только покорность, но и обещание. Обещание, что эта ночь — лишь первое пиршество из многих.~♥ И раз уж он её повелитель, то и ублажать его следовало с подобающим мастерством и изобретательностью. Нежными, но твёрдыми движениями она уложила его голову себе на колени. Её бархатная, упругая грудь опустилась к его лицу, а набухший, сладкий сосок сам собой оказался у его рта. Она почувствовала, как его губы жадно сомкнулись вокруг, и удовлетворённая улыбка тронула её уста. В то же время её пальцы сжали тёплый, розовый слизкий предмет, появившийся из воздуха. Он был упругим и идеально облегал её пальцы, приняв форму ровного цилиндра. Её взгляд, полный лисиной хитринки и безграничной развратности, скользнул по его лицу, утонувшему в её груди. Выражения она не видела, но считывала каждый стон, каждое движение его жадно впившихся в неё губ. Не заставляя его томиться, она приложила слизистый цилиндр к основанию его члена. Материал ожил, мягко и полностью обхватив его, приятно сжимаясь под её пальцами. И тогда она начала двигать рукой — медленно, дразняще, с выверенной нежностью, смешивая реальную ладонь с волшебной усладой, чтобы подарить ему совершенно новую гамму ощущений. — Отдохните, мой милый Элиан. Позвольте мне сделать это для вас, — Прошептала она горячим, влажным шёпотом, ощущая, как её сосок наливается тяжестью под его губами. Каждое движение его языка отзывалось в ней электрическими разрядами, пьянящими и сладкими. Она чувствовала жар, исходящий от его члена, как он растекался по магической слизи, превращаясь в густой, пьянящий дурман. Этот аромат — смесь его пота, её магии и их общих соков — сводил с ума, втираясь в её сознание, как самые изысканные благовония. Каждая прожитая в этом томлении минута будила в её нутре голодный, пульсирующий голод. Её матка, словно отдельное существо, жаждала вернуться к звериному соитию, чтобы снова быть наполненной им до предела. Но её разум, её изощрённая, чародейская сущность, жаждала большего — большего количества ласк, большего количества этих развратных, изобретательных игр, где она могла бы одновременно и служить, и властвовать. — Мы только начали, — Выдохнула она, ускоряя движения своей заколдованной руки, в то время как её грудь всё глубже погружалась в его жадный рот. — И у меня есть столько всего, что я хочу с вами сделать… С моим дорогим мужем ~♥! Его тело напряглось в финальном, яростном спазме, и он излил своё семя ей на ладонь. Бедный рыцарь оторвался от её груди, тяжело дыша; на его губах блестели белые нити её сладкого молока, которые он смахнул тыльной стороной руки. За окном царила глубокая ночь, но их страсть и не думала утихать. Она лишь меняла формы, становясь всё более изощрённой. Теперь Шарлотта лежала на кровати, связанная. Её глаза были затянуты алой шёлковой лентой, а во рту замер кляп, превращавший её стоны в глухое, захлёбывающееся бормотание. Внутри неё пульсировал и вибрировал заколдованный предмет — бугристый, упругий, безжалостно растягивающий её попу. Но это была лишь прелюдия. Ибо в её лоне, влажном и жадном, по-прежнему двигался Элиан. Его ярость, пройдя через горнило наслаждения, превратилась в нечто иное — в размеренный, неумолимый ритм обладания. Когда её тело затрепетало на грани оргазма, Элиан крепко схватил основание бугристого предмета и одним резким движением вырвал его из неё. Её тело изогнулось в немой судороге, из горла вырвался глухой, захлёбывающийся стон, который утонул в слюне и ткани кляпа. Не давая ей опомниться, он дёрнул за верёвки, резко притянув её к себе, и в тот же миг, с победным рыком, вновь вонзился в самую её глубину. Он прижался к её матке, уже переполненной им до предела, и излил в неё новую, горячую волну, будто стремясь запечатать их связь навеки. Его член, измученный и горячий, с тихим стоном выскользнул из неё и упал без сил. Он был липким, покрытым смесью их соков — сладкими следами трудов их любви и страсти. Он дрожащими руками развязал узлы, освободил её запястья, снял повязку и кляп. И перед ним предстало не лицо коварной чародейки, а разгорячённое, сияющее абсолютным, безраздельным счастьем лицо Шарлотты. Без единого слова она обвила его руками и прижала к своей груди в тёплом, самом нежном и любящем объятии, которое он когда-либо знал. В этом молчании была вся история их вражды, страсти и, наконец, обретённого единства. — Я люблю тебя, Элиан. С самой первой встречи, — её шёпот прозвучал как самое искреннее заклинание, разрывающее последние остатки иллюзий. — Хитрая же ты лиса... Шарлотта, — его голос дрогнул не от ярости, а от переполнявших его чувств. Он приподнялся и встретил её губы в тёплом, нежном поцелуе, в котором растворились все их прошлые битвы. Настало утро, а за ним — и новая жизнь. Второй год их жизни вместе больше походил на сказочный роман, сошедший со страниц древнего фолианта. Столько любви, нежности и страсти не мог вообразить даже в самых смелых мечтах бывший рыцарь Ордена. Теперь он был Элиан — личный рыцарь и защитник своей любимой Шарлотты и их очаровательной дочери, маленькой Алисы, чёлка которой была тёмной, как ночь, а глаза сияли, как две яркие звезды. Шарлотта бесшумно подошла к ним, держа в руках поднос с двумя фарфоровыми чашками, из которых вился пар, неся с собой знакомый сладковатый аромат её заветного чая. Элиан сидел в глубоком кресле-качалке, и на его коленях, прижавшись к его мощной груди, дремала их дочь Алиса. Тёмные волосы девочки были растрёпаны, а в маленькой руке зажат потрёпанный том сказок, который он только что ей читал. — Время чая, дорогой, — ласково промурлыкала Шарлотта, застыв на мгновение, чтобы впитать эту картину. В её сердце, таком же тёмном и заколдованном, как чащоба, теперь навсегда поселилось это тёплое, солнечное чувство, которое дарил ей её рыцарь и их маленькая семья.