Довериться

— …Можешь больше не возвращаться! — Громогласно прогремел эхом рычащий голос высоко над головой.  Вокруг сплошная темнота, хоть глаз выколи. Свети фонариком, ищи выключатель - не поможет. Олежа почувствовал, как тело обдало неприятным холодным ветром, с каждой секундой набирающим скорость и силу. Вот-вот снесёт с ног, повалит на пол и заставит упасть с огромной высоты куда-то вниз, в бесконечную пропасть. Всё труднее удержаться на ногах, всё более непосильной задачей казалось рассмотреть хотя бы что-то вдали. Ещё чуть-чуть - и задует суровая метель, засыпет своим ледяным снегом, не иначе.  В глаза будто засыпали песка. Олежа закрылся от ветра руками, зажмурился и опустил голову вниз. Отставить правую ногу назад, перенести равновесие на неё и ни в коем случае не упасть. — Да таких, как ты, пол-института ходит!  Игнорировать. Просто игнорировать. Может, попробовать идти против ветра?  Шаг, ещё один. Третий кажется невозможным - слишком сильна разъярённая стихия. Шнурки на кедах, подол рубашки и волосы развевались в противоположную сторону от попыток продвинуться вперёд. Что-то бумажное и тонкое врезалось под напором ветра в выставленные вперёд предплечья, облегло вокруг и зашелестело. Сквозь приоткрытые веки Олежа различил слабые очертания листа. Его края светились кроваво-красным, почти бордовым. Они слепляли и обжигали фантомной болью, а текст, хоть яркий и крупный, не прочитать, сколько не пытайся - листок слишком сильно колышется.  Подошва кед начала скользить под яростным дуновением ветра, как вдруг всё затихло. Исчезло его жалобное завывание, опустилась обратно на спину рубашка, упал вниз прилепившийся к предплечью плакат. Покачиваясь в воздухе, словно пёрышко, он с тихим шелестом опустился на такой же чёрный, как и всё пространство вокруг, пол, прямо под ноги. Олежа потёр кулаками глаза, пытаясь избавиться от неприятного ощущения в песка в них. Даже так неестественное для реальности свечение листа отдавалось ярко-красным оттенком из-под век. Тянуло посмотреть, прочитать написанное, не взирая на плохое предчувствие где-то в душе.  Убрав руки от лица, Олежа опустил голову вниз. Текст до сих пор не было видно достаточно чётко, но жёлтые буквы, пусть и размытые, легко определялись на тёмном фоне. Всё происходящее перед глазами было мало похоже на галлюцинацию и так же мало на явь. Так реалистично, но так невозможно… Олежа, удивлённо глядя на листок, медленно подошёл ближе, наклонился, взял его в руки. Изображение на нём выглядело плавающим, будто художник не определился с тем, что хочет передать и какой историей хочет поделиться.  Несколько секунд, и очертания человеческого силуэта становились всё чётче и чётче. Стремительно проявлялись слова, предметы на заднем плане.  Но было бы намного лучше, останься они в своём прежнем облике. Сердце упало в пятки, в груди вместо него забилась острая тревога. Удивление на лице вмиг сменилось страхом. Олежа чуть ли не отпрыгнул назад, не сводя настороженного, опасливого взгляда с предложения из трёх букв. Где наш герой? По спине пробежал холодок, когда вновь издали подул холодный ветер, неся за собой ещё больше призывающих к разговору горящих плакатов. «Давайте поговорим!», и «Добьёмся справедливости!» - всё это про одно и то же. — Нет, — Олежа нахмурил брови, не заметив, как собственные ладони сжались в кулкаки, — Нет, нет, нет! Не смей меня больше-…! — Если сейчас уйдёшь..! — Вновь, словно молния в шторм посреди океана.  Листовки закружились вокруг, словно в урагане, с каждым оборотом удваиваясь в своём количестве. Снова засвистел ветер в ушах. Но громче всего были выкрики из глубин воспоминаний, оглушающие и в этом странном кошмаре. «Я же не просто так бессонными ночами сижу, раздумываю всё, чтобы было безопасно!» — Свой, раздражённый и отчаянный. «Да что ты?!» — Антонов, громкий и грозный. «Ты ничего не сделал!» — Снова свой. — Хватит.., — Олежа зажмурился, закрыл ладонями уши, опустился на колени и сгорбился над кучей пламенных плакатов. Слушать это больше не было сил. «Справлюсь и без тебя!» «Попробуй!» — Хватит!  Крик в пустоту заглушил всё вокруг. Смолкли отголоски громкой ссоры, отражаясь эхом от невидимых стен. Листы перестали кружиться в бешеном хороводе и медленно, с тихим шелестом закачались в воздухе.  А открыв глаза, Олежа увидел перед собой высоту тёмных в ночи натяжных потолков Антоновой квартиры. Полусонное состояние, мешающееся с приглушённой от него же тревогой, подтолкнуло к осознанию прямой действительности: он не там, где всё разом напоминает о той ссоре. Не там, где два голоса беспрестанно выясняют, кто прав, а кто виноват. Это всё был сон. Всего лишь кошмар, до сих пор не пережитая склока. Склока, от которой сердце отчаянно билось в груди. От которой заходилось дыхание и металось из угла в угол колючее чувство, являющееся причиной многих трясущихся рук и нервных, повторяющихся из раза в раз действий, как постукивание пальцами по столу. Точно в песне группы «Сплин» - наш поезд давно никуда не идёт, это прямо по ним, громыхая, несётся дорога…  — "Избавьте меня, ради бога, от этого чувства, которое мы называем «тревога»", — Дополнило взвинченное сознание. Надо успокоиться, попытаться привести дыхание в порядок. Выйти из пелены кошмара и взглянуть на то, что находится в реальном мире. Глубокий вдох, медленный выдох. Глубокий вдох…  Мысли, до этого скрывавшиеся по углам сонной головы, наконец, зашевелились. Лениво, как после долгой спячки, они плелись одна за другой. Первые утверждали, что нужно закрыть глаза и лечь спать обратно. Остальные, опасно балансирующие на тонкой леске между сном и реальностью, беспокойно тараторили о горящих красных плакатах; до боли знакомых голосов, срывающихся от крика, о сильном холодном ветре и о всепоглощающей темноте. Глаза же видели совершенно другое, совершенно другие сигналы посылали в мозг. Ставили перед фактом, говоря прямо, что реальность - место, где этой ночью действительно нужно задержаться. Среди всех вариантов, которые только крутились в голове, этот казался самым верным и самым правильным. И если это правда так, то Олежа вовсе не против такого времяпрепровождения. Плевать на время суток, плевать на даты. Ему теперь некуда спешить.  В высоких окнах всё ещё отражался тёмный небосвод. Пасмурный, он не показывал Земле Луну, словно прикрывал её своими тучами от косых взглядов людей, не спящих в ночи и так и жаждущих поглазеть на светящийся месяц. Казалось, солнце и не думало вставать: залегло в тёплую кровать и ушло на долгое-долгое время, не желая выходить на свет. До ушей донёсся тихий бубнёж до сих пор работающего телевизора. Фильм, на который вчерашним вечером Олежа наткнулся совершенно случайно, давно закончился. Теперь шёл другой, наверняка с другими актёрами и с таким же скудно написанным сюжетом. Сменяющиеся на экране кадры не давали гостиной погрузиться в полную темноту: освещали диван, пространство до него и…  Тёмно-синий плед? Сон окончательно сошёл на нет. Сбитый с толку, Олежа приподнялся на локтях, чуть поморщившись от ноющей боли в спине - длительный постельный режим в больнице, к сожалению, принёс свои плоды. Мягкая ткань сразу же скатилась вниз по грудной клетке, собравшись у пояса в неровную гармошку.  Олежа точно помнил: он не приносил сюда никакого пледа, и не просил это делать Антона. Но тогда откуда..? Он оглянулся по сторонам. Слева - спинка дивана, глупо было туда оборачиваться. Спереди - лишь собственные ноги, укрытые тёмной тканью; проход на совмещённую с гостиной кухню. Справа - телевизор, всё показывающий и показывающий актёров с их шаблонными ролями, журнальный столик, и… Антон. Всё сразу встало на свои места. Пазл сложился, будто кто-то обнаружил потерянную деталь, и, крикнув радостное «Нашёл!», быстро вставил её, восстановив полную картину. Только вот, сам Олежа радости совершенно не чувствовал. Вместо этого в груди заплакала унылыми скрипками тоска, завыло угрюмыми виолончелями чувство вины: вместо того, чтобы спать в мягкой кровати, Антон пришёл к нему. Укрыл пледом, чтобы не замёрз под приоткрытой форточкой, а после остался рядом, так и заснув, сидя на полу. Олежа опустился обратно на диван. Ему казалось, что внутри него бушуют ураганы и льют проливные дожди. На душе было настолько паршиво, что хотелось не просто уйти или убежать, как это было вчера, а исчезнуть. Бесследно, будто его здесь никогда и не было.  Ведь Антон мог остаться у себя, но не стал. Он мог проигнорировать наличие пледа и даже не вспомнить про то, что Олежу может продуть, но не проигнорировал и вспомнил. Мог не сидеть на холодном полу, не ночевать рядом. Но он сидит и ночует, не смотря на все неудобства и возможные негативные для себя последствия. И всё из-за него - Олежи. Из-за его инвалидности, так внезапно и не вовремя свалившейся наголову. Из-за необходимости присутствия рядом кого-то, кто сможет помогать.  Из-за того, что любит. Любит такого иногда занудного, временами вспыльчивого или, наоборот, тараторящего что-то с горящими от восторга глазами; всегда пунктуального и никогда не небрежного, но такого родного Олежу. Он закрыл лицо руками, тяжело вздохнул. Как же стыдно. Стыдно за своё положение и за то, что невольно заставляет быть рядом даже в самых неудобных обстоятельствах. Внутри закипала злость от того, что нельзя ничего исправить или сделать хотя бы чуточку лучше. Не вернуться на четыре месяца назад, не остановить себя из прошлого и не сказать «Пожалуйста, будь осторожнее!». Не вернуть ногам чувствительность, а в последствии на них так никогда и не встать. Всё внутри кричало о том, чтобы ударить по бёдрам раз, второй, третий. Бить до синяков, чтобы почувствовать, наконец, хоть что-то; пробудить нервные окончания и оставить Антона в покое, не обязывать на ежедневную помощь. Разум говорил холодным голосом - успокойся и смирись. Олежа судорожно выдохнул и с силой потёр лицо руками, опустил их обратно на диван, устремив взгляд в потолок.  А плед и правда греет. Олежа, насколько мог, перевернулся на бок, посмотрел на Антона. Расслабленное лицо и красивый профиль, подсвеченный экраном телевизора. Длинные ресницы подрагивают, а глаза под веками мелко бегают из стороны в сторону. Олежа знал ещё со школьных лет, что данное явление - признак яркого сна. Какой же Антон, всё-таки, жертвенный. Сердце сжималось только от той мысли, что ради благополучия близкого для себя человека он готов сделать всё, что от него требуется. Даже больше: поможет, когда об этом не просят, не потребуя ничего взамен. Так хочется сказать «Прости меня», попросить оставить и не портить себе жизнь. Но ведь не послушает.  — Дурак ты, Антон, — Собственный шёпот показался совсем тихим, почти неслышным. Громко и не нужно, разбудит ещё. Из груди вновь вырвался тяжёлый вздох, — Полный дурак. Хотелось поднести ладонь к его лицу, провести пальцами по немного впавшим с июня щекам и по линии скул, зарыться в гладкие волосы и пятернёй легко зачесать их назад, словно погладить кота. Но Олежа просто смотрел. Смотрел на спокойствие, так редко навещающее их сейчас; на то, как равномерно вздымается грудная клетка. Вспомнилось, как хорошо и спокойно было засыпать вдвоём, лёжа под одним одеялом после тяжёлого рабочего дня. Как легко было рядом с Антоном, и иногда забавно с его высказываний по поводу некоторых вещей, которые возмущают или не устраивают. И как же спокойно стало сейчас, смотря на такого расслабленного Звёздочкина, пусть на душе и моросит противным дождём тоска.  Потерялся счёт времени, замолкли все звуки. Олежа не заметил, как единственным звуком во всей квартире для него стало размеренное дыхание Антона; не заметил, как веки медленно, но верно начали наливаться свинцом.  Они ведь обязательно поговорят, правда?

***

Утро, пасмурное от дождевых туч, застучало в окно совершенно внезапно, будто за ниточку вытаскивая Олежу из пустого тёмного сна. На этот раз, без плакатов с Дипломатором и до невозможности громкими воспоминаниями майской ссоры. Лишь молчание мыслей, не перебиваемое реальностью из вне.  Открывать глаза не было совершенно никакого желания. Только-только проснувшееся сознание запутывало; пыталось либо обмануть, либо разобраться в происходящем: казалось, что он до сих пор в своей палате, лежит на больничной койке. Что за дверью до сих пор ходит медицинский персонал, а через пару минут с тихим стуком зайдёт работающая в паре со Станиславом Игоревичем медсестра, чтобы спросить про состояние, проверить все показатели здоровья и напомнить, что через полчаса принесут завтрак.  Однако, под спиной чувствовался не жёсткий матрас, а мягкий диван. Никто не собирался стучать в отсутствующую в этой комнате дверь, а вместо порядком надоевшей пресной овсянки пахло свежесваренным кофе и жареными яйцами, напоминая - больница была покинута ещё вчера, оставив в своих стенах запах медикаментов и старых обшарпанных коридоров. Олежа дома, пусть и не у себя. Мысли вновь стали расплываться, погружая расслабленное тело в тянучую полудрёму. Но в тот же миг со стороны кухни что-то не очень тяжёлое, но явно металлическое упало на пол с характерным для столовых приборов громким стуком, неприятно ударив по ушам. Олежа вздрогнул от неожиданности, резко распахнул глаза. Где-то недалеко послышался тяжёлый вздох Антона. Приподнявшись сначала на локтях, а затем полностью приняв сидячее положение, Олежа с удивлённым от неожиданности выражением лица выглянул из-за спинки дивана. Антон действительно был там. Стоял у плиты и держал в руке поднятую с пола вилку, но не двигался, а смотрел прямо на Душнова своими внимательными и такими искренними глазами, что даже без слов понятно: проверял, потревожил ли всем шумом, что успел создать за это утро. А встретившись взглядом с голубыми океанами понял, что остаться незамеченным не удалось - всё-таки, разбудил. А Олежа почувствовал, как сердце в груди пропустило удар, как застыло в этом моменте время. Как тяжело было прекратить тонуть в этих ярких, словно солнечные лучи, глазах, и как не хотелось всплывать обратно. Как вновь просыпается вина за прошедшую ночь, медленно затягивая на шее петлю и приговаривая своим глубоким холодным голосом: из-за тебя он полностью забывает про благо для себя. Браво, Олегсей. Но сейчас так не хочется об этом думать. Хочется совсем другого - оставить всё тревожное и терзавшее, и хотя бы раз за все несколько часов в этой квартире забыть о причинах и последствиях.  — Кто-то придёт, — Усмехнулся Олежа, попытавшись разбавить разом заглушившие все звуки тишину. Прозвучало глупо: первой же фразой ссылаться на суеверие об упавшей вилке вместо того, чтобы сказать обычное «Доброе утро». Да и Антон - не очень-то и суеверный человек. Но, вопреки всем сомнениям, уголки его губ растянулись спокойной и отчасти виноватой улыбке. — Извини. Случайно из рук выскользнула, — Антон посмотрел на вилку в своей руке, сделал пару шагов от плиты и положил столовый прибор в раковину, повернулся к Олеже, — Я разбудил? Он мотнул головой. — Да нет. Я уже минут.., — Мысленно прикинув, сколько прошло времени, продолжил, — Пять, наверное, не сплю. Антон промолчал. Неловкая, напрягающая тишина вновь натянулась между ними, словно тонкая ниточка. Ещё немного - и порвётся окончательно, грустно опустив оборванные концы вниз. В нос ударил запах зажаренных яиц. Чертыхнувшись, Антон кинулся к плите, выключил огонь, смерил завтрак оценивающим взглядом и, вынеся для себя вердикт «приемлемо», посмотрел на Олежу. — Завтракать будешь? На собственном лице расцвела улыбка: тёплая и, в какой-то степени, благодарная.

***

От горячего кофе с молоком и от яичницы, лежащей на тарелке вместе с овощами и с половинкой тостового хлеба, к потолку медленно поднимался пар. При обычных обстоятельствах Олежа, отказавшийся вчера вечером от ужина, с приятным удовольствием приступил бы к трапезе. Но аппетита не было. Его прогнали, как и какую-либо надежду на лучшее, показав инвалидное кресло. Загнали в угол, сказав, что шансов нет. Олежа ел, хотя еда совсем не лезла в горло. Он уткнулся взглядом в тарелку, мыслями находясь вовсе не здесь, не на просторной кухне. Голова была забита совершенно другим, а внутри было пусто от собственного бессилия.  Раз за разом воспоминания прокручивали то события вчерашнего дня, то минувшей ночи, то и вовсе совсем недавние, произошедшие всего лишь десять минут назад: то, как Антон помогал ему добраться до кухонного стола. Водрузив Олежу себе на спину, он крепко держал его за ноги, пропуская мимо ушей все протесты и фразы «Просто поставь тарелку на журнальный столик, зачем так усложнять?». А Олежа, вместо тепла его ладоней на своих бёрдах, чувствовал только всё сильнее нарастающий внутри стыд. Молчал, не в силах возразить и настоять на своём - в прошлом и так было достаточно споров.  Сквозь многочисленные мысли пробилось ощущение на себе чужого взгляда. Олежа поднял голову, и действительно столкнулся с чистыми янтарными глазами, полными сочувствия. Антон ведь всё понимает. Знает про бессилие, знает про злость на самого себя. И как бы быстро не билось сердце в его присутствии; как бы сильно не хотелось быть с ним, вычистить их отношения до бела от следов красной помады и от бесконечных листов бумаги с революционными речами и оппозиционными лозунгами, больше всего на свете Олежа желал, чтобы Антон ничего не знал и ничего не понимал. Чтобы не мучился от одного только вида инвалидного кресла и дорогого для себя человека в нём. Не изводился мыслями о помощи тому, кому уже не помочь. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Спросил Антон, не отводя взгляда. — Да, вполне, — Олежа кивнул, — А что? — Ты бледный весь. Из груди вырвался невесёлый смешок: естественно. Такой образ жизни - скудное качество больничного питания, постоянное лежание и недостаточное пребывание на улице -, как ни крути, отобразятся и на некогда здоровом тоне кожи, где сейчас выцвели даже редкие веснушки. — Может, выйдем на улицу? Проветришься немного. Олежа поджал губы: насколько же много в Антоне этих необъяснимых теплоты и света после всего того, что случилось между ними. После всех недомолвок и ссор, связанных с дипломаторством, он всё равно рядом; всё равно пытается сделать жизнь Душнова лучше, хотя бы на самую малую долю. Насколько же Олежа для него дорог, что после всего пережитого он не оставил одного, зная, что всё хорошее уже никогда не будет ждать впереди? Зная, но не теряя веры. Выходить на улицу не хотелось. Не хотелось усложнять жизнь ещё больше, невольно заставляя постоянно ходить рядом или даже возить; не хотелось попадаться кому-либо на глаза, даже незнакомым прохожим. Больше не хотелось ничего. Но если это нужно ради того, чтобы унять беспокойство Антона… — Можно, наверное. 

***

Осенний воздух морозил руки даже сквозь перчатки, холодный ветер слабо трепал отросшие за несколько месяцев вьющиеся чёрные волосы. Раз за разом толкая вперёд тонкие колёса, Олежа старался не обращать внимание на идущего рядом Антона, подстраивающегося под темп его езды. Старался не думать о том, что опять доставляет проблемы, вынуждая идти медленнее, чем обычно.  Правая рука, только-только восстановившаяся после тяжёлых переломов, ныла от длительной физической нагрузки. Каждый раз, касаясь резины и прокручивая её, Олежа пытался не морщиться от неприятной, иногда резкой боли. И каждый раз, чувствуя, как всё сложнее даются простые повторяющиеся движения, даже не пытался остановиться. Потому что остановиться - значит снова заставлять Антона помогать. — Олег. Надо ехать дальше, не обращать внимания на боль. Она несомненно будет, а руку надо разрабатывать.  — Олег, ты слышишь меня? Вперёд, не останавливаться, не просить помощи и не напрягать. — Олег! — Сквозь пелену мыслей донёсся до ушей резкий голос Антона. В тот же миг Олежа остановился, вскинул голову вверх, зацепившись глазами за обеспокоенный и отчасти недоумённый взгляд янтаря, — Всё в порядке? — В смысле?  — Ты ускорился резко и интенсивно колёса толкаешь. Сердце в груди пропустило удар. Олежа отвёл взгляд, стыдливо поджал губы. Конечно, Антон всё замечает.  В голове замолкли все мысли, и не было ни одной, хотя бы намекающей на нужный ответ. На тот, что будет правильнее всего. Только вот, какова она, эта "правильность"? Со стороны здоровья, правильность - это ухватиться за щедро протянутую руку помощи, смириться и поплыть по течению. Больше не грызть себя и, наконец, принять своё положение.  Со стороны моральных принципов, правильность - пытаться убедить Антона, что помощь не нужна. Что всё хорошо и так, что Олежа справится и сам. Что не нужно подвергать себя постоянной опеке, ответственности и надобности поддерживать, пусть даже без всяких слов. Ведь душа болит и плачет, когда в таких до сих пор родных светлых глазах мелькает столько сожаления и сочувствия, столько боли, что за несколько недель не сосчитать. Олежа не видел, но слышал, как Антон вздохнул, обошёл инвалидное кресло. Интуитивно понял, когда он схватился за обёрнутые резиной ручки. — Не возражаешь? — Спросил так аккуратно, будто ему нужно было лишний раз убедиться в том, что было необходимо. Олежа помотал головой, а сам подумал, что "будто" здесь совершенно лишнее, ведь это не обманчивое впечатление и не иллюзия собственных глаз. Антону действительно было нужно убедиться, увидеть отрицательное движение головы - не возражает. Потому что для возражений больше не осталось места. Всё и так стало предельно ясно. Насколько бы ни были красивы осенние пейзажи с опавшей и потемневшей листвой, насколько бы ни было приятно вдохнуть чистый воздух после постоянных четырёх стен, видеть и чувствовать всё окружающее вокруг не хотелось. Чувствуя и понимая, что его везёт Антон, внутри бушевал лишь колючий стыд и липкая вина. Олежа лишь смотрел вниз, на сменяющиеся снизу прямоугольники выложенного тротуара. На свои ноги в излюбленных оранжевых кедах, и всё сильнее ощущал, как в душе просыпалось раздражение на самого себя: он больше не чувствует ничего, что связано с нижней частью тела. Не может встать и сделать даже пару шагов. Из-за своей бесполезности и обречённости он обязан обрекать других. Судьба падка на иронию.  Счёт времени ускользнул ещё тогда, когда Антон взялся за ручки инвалидного кресла. Иногда Олежа поднимал голову, оглядывался по сторонам, но через несколько секунд опускал обратно - не хотелось видеть ни неторопливо сменяющие виды, ни косые взгляды прохожих.  — Может, куда-то в конкретное место хочешь? — Антон остановился перед причалом. Здесь было тихо, лишь катера, заваленные пожелтевшими листьями, покачивались на мелких от ветра волнах, — В соседний парк, например, или-… — Поехали домой.  Тихий, почти умоляющий и безжизненный голос разом обрубил мысль, повисло молчание. Всё так же смотря вниз, Олежа надеялся лишь на одно - что сверху не послышится тяжёлого вздоха. Но Антон молчал: не вздыхал и ни на чём не настаивал.  — Хорошо, — Наконец донёсся ответ, от которого на душе стало совсем немного, но легче, — Домой так домой.

***

Вечер опустился на столицу тёмной пеленой, окутывая все улицы своим мрачным туманом. Не особо отличавшийся от себя вчерашнего, он точно так же светился экраном телевизора с выставленным на минимум звуком, лампой над кухонным столом и люстрой из коридора. Лишь одно отличалось - Антона в квартире не было. Олежа не обращал внимания на очередную постановленную ради раскрутки передачу, сидя на диване и листая в телефоне то заполненную галлерею, начиная от фотографий пятилетней давности, то ленту постов мессенджере. Он не запоминал контекста и прыгал между вкладками, лишь бы отвлечься от тревоги, закручивающейся внутри огромным спутанным клубком жёстких ниток. Невольно поглядывая каждые пять минут на часы в верхнем левом углу экрана, Олежа отсчитывал время: тридцать, тридцать пять, сорок, сорок пять… Час. Час назад Антон, одетый в свою чёрную водолазку и классические бежевые брюки, зашёл на кухню за часами, ответив на вопрос Олежи «Ты куда-то собираешься?» простым «Да, надо съездить кое-куда». Не взглянув, не попрощавшись, лишь бросив напоследок: — Если что-то случится - звони. Час назад Антон ушёл, оставив квартиру в полной тишине. Ни телевизор, ни новостная лента в телефоне не могли прервать круговорот мыслей в голове. Они всё шептались, бегали в броуновском движении, но ни на секунду не останавливались. Ускоряясь, то вскрикивая, то тихо тараторя, они внедряли в самые недры одно единственное опасение: может, Олежа - виновник того, что Антон так стремительно ушёл? Решил покататься по городу, отдохнуть от вечного пессимизма и вдохнуть свежий воздух. Олежа выключил телефон, отложил его в сторону и откинул голову на спинку дивана. Перед глазами встал белый потолок, казавшийся серым в полумраке вечера.  — Бред какой-то, — В полголоса возразил Олежа, будто пытался переубедить самого себя, — Не мог он из-за такой мелочи уйти. Сказал же - дела. Но как бы не хотелось добиться полного исчезновения тревожности, как бы сильно и упорно Олежа не выстраивал логическую цепочку, в голове крутилось лишь одно: вспомни интонацию - та, которую слышно, когда человек не настроен разговаривать из-за поджимающего времени. Вспомни взгляд - он даже не посмотрел, просто прошёл мимо. Вспомни самого себя сегодня днём: для тебя делали всё. Ты в ответ - лишь демонстративный отказ от всех попыток Антона сделать тебя счастливее, хотя бы на самую малую долю. Наверняка это очень обидно.  Олежа нахмурился, опустил голову и закрыл лицо руками. Верить собственному внутреннему голосу не хотелось, насколько бы громким он ни был. Но все причины и следствия были как никогда закономерными, друг из друга исходящими.  И если вина действительно лежит на его плечах, то всё самое ужасное и плохое произошло намного раньше, чем представлялось всё это время.  В дверной скважине провернулся ключ - раз, второй. Открылась входная дверь. Олежа выпрямился, повернулся в сторону коридора, откуда шёл звук.  Сразу, без лишних вопросов и доводов стало понятно: никто иной, как Антон. Не была бы голова полна мыслей о правых и виноватых, были бы здоровы ноги, Олежа бы встал и пошёл встречать. Спросил бы, куда ездил и, если было бы нужно, помог бы с пакетами с магазина. Но сейчас он может только слушать. Шаги, ходящие туда сюда, подозрительно долго незакрывающаяся дверь.  Олежа вновь повернулся к экрану телевизора, взял в руки телефон. Включился циферблат. Минута, две - Антон заходил; судя по звукам, аккуратно ставил на пол что-то тяжёлое, выходил, снова заходил и опускал.  Интересно, где он был и что такого забирал, что это требует настолько долгой транспортировки?  Наконец, исчезло эхо подъезда, закрылась входная дверь. Тихо зашуршала ткань пальто, с глухим стуком опустились на пол осенние ботинки. Послышались, как Антон совершенно точно направился к гостиной. Два удара костяшками пальцев о стену в проходе в немом жесте - я дома. — Привет, — Олежа обернулся и лишь тогда почувствовал, как гора камней спала с плеч - его опасения были напрасны. Антон не выглядел, как тот, у кого совершенно отсутствует желание видеть собеседника. Наоборот, улыбался, легко и приятно, — Как ты тут?  — Да ничего, вроде, — Олежа на мгновение опустил взгляд на свои руки, будто мог найти там настоящий ответ, способный дать намного больше информации, чем обычное «да ничего»; снова посмотрел на Антона, — У тебя как твои… Дела? Выделенное интонацией последнее слово отчётливо дало понять: он говорит не про настроение и не про успехи в институте. Он говорит о тех делах, что упоминались ещё перед уездом.  — Удачно, — Антон пожал плечами, — Я за твоими вещами в общежитие ездил. Коменда, конечно, возмущалась, что-… Что-то внутри опасно треснуло, рискуя сорваться с тонкой нитки и полететь вниз. Сердце укололо другой, отличающейся от уже ставшей  привычной виной: не резкой, без прежнего интенсива, а липкой и медленно нарастающей, словно набирала скорость на платной дороге. Показалось, что слова ударили под дых: Олежа опустил взгляд; не заметил, как устремил его в пустоту. Антон специально потратил своё время на то, чтобы забрать его вещи с общежития. Ради него.  В той комнате не было ничего, что можно было бы назвать особо важным и нужным при первой необходимости: давно прочитанные книги, тетради с подробными конспектами за все четыре курса. Разве что, оставленный ноутбук и одежда - то, что и правда было нужно. Но Антон поехал. Отказался от лишнего часа в тёплой квартире, не стал планировать на момент "по пути", а поехал. Собрал все вещи, наверняка очень аккуратно складывая каждую стопку футболок, штанов и кофт; каждую книгу и каждую тетрадь, чтобы ничего не помялось и не повредилось в процессе перевозки.  И всё это ради Олежи. Стыдно. Ужасно стыдно за то, что из-за него Антон ездит туда, где быть не должен, и делает то, что не приносит ему самому никакой пользы. Стыдно за то, что сам Олежа не может сделать ничего взамен, чтобы отблагодарить.  А ведь та самая благодарность, что пробивалась сквозь пучину вины и стыда, была огромной; росла и процветала, превращаясь из маленького бутона в красивую красную розу из повести Экзюпери.  Олежа не может сделать ничего взамен, что могло бы отразиться на материальных вещах или остаться в воспоминаниях на долгие года яркими фотографиями из фотоаппарата. Но у него есть возможность говорить. Так пусть эта благодарность найдёт выход в словах настолько искренних, что согревают душу в холодную осеннюю погоду. Пусть она, эта красивая роза, хранящая в себе все «люблю» и «ценю», цветёт и дальше, ни в коем случае не засыхая под высокой стеклянной колбой.  — Олег? — Олежа отмер, посмотрел на Антона: вопросительно подняв одну бровь, он выглядел обеспокоено, — Точно всё хорошо? — Да, — Губы растянулись в мягкой, тёплой улыбке.  Хотелось извиниться за все проблемы, за все трудности и неудобства. За ссору в мае, за крики «Удачи!» и «Попробуй!».  Но единственным верным, что было и правда нужно здесь и сейчас, оставалось одно слово. — Спасибо. И, наблюдая за тем, как беспокойство отпускает обтянутые чёрной тканью водолазки плечи; как улыбка, такая нежная и красивая, затронула губы Антона; как в его глазах блеснуло чувство, что обобщённо называют «любовью», в голове промелькнула одна единственная мысль: иногда достаточно простого и ёмкого «спасибо», за неимением сделать что-то большее. И, кажется, речь не только про привезённые из общежития вещи.