Ночь

Около семи часов вечера некоторые гости хотели ехать, но хозяин, развеселенный пуншем, приказал запереть ворота и объявил, что до следующего утра никого со двора не выпустит. Скоро загремела музыка, двери в залу отворились, и бал завязался. Хозяин и его приближенные сидели в углу, выпивая стакан за стаканом и любуясь веселостию молодежи. Старушки играли в карты. Кавалеров, как и везде, где не квартирует какой-нибудь уланской бригады, было менее, нежели дам, все мужчины, годные на то, были завербованы. Учитель между всеми отличался, он танцевал более всех, все барышни выбирали его и находили, что с ним очень ловко вальсировать. Несколько раз кружился он с Марьей Кириловною, и барышни насмешливо за ними примечали. Наконец около полуночи усталый хозяин прекратил танцы, приказал давать ужинать, а сам отправился спать. Отсутствие Кирила Петровича придало обществу более свободы и живости. Кавалеры осмелились занять место подле дам. Девицы смеялись и перешептывались со своими соседами; дамы громко разговаривали через стол. Мужчины пили, спорили и хохотали, — словом, ужин был чрезвычайно весел и оставил по себе много приятных воспоминаний. Один только человек не участвовал в общей радости: Антон Пафнутьич сидел пасмурен и молчалив на своем месте, ел рассеянно и казался чрезвычайно беспокоен. Разговоры о разбойниках взволновали его воображение. Мы скоро увидим, что он имел достаточную причину их опасаться. Антон Пафнутьич, призывая господа в свидетели в том, что красная шкатулка его была пуста, не лгал и не согрешал: красная шкатулка точно была пуста, деньги, некогда в ней хранимые, перешли в кожаную суму, которую носил он на груди под рубашкой. Сею только предосторожностию успокоивал он свою недоверчивость ко всем и вечную боязнь. Будучи принужден остаться ночевать в чужом доме, он боялся, чтоб не отвели ему ночлега где-нибудь в уединенной комнате, куда легко могли забраться воры, он искал глазами надежного товарища и выбрал наконец Дефоржа. Его наружность, обличающая силу, а пуще храбрость, им оказанная при встрече с медведем, о коем бедный Антон Пафнутьич не мог вспомнить без содрогания, решили его выбор. Когда встали из-за стола, Антон Пафнутьич стал вертеться около молодого француза, покрякивая и откашливаясь, и наконец обратился к нему с изъяснением. — Гм, гм, нельзя ли, мусье, переночевать мне в вашей конурке, потому что извольте видеть... — Que désire monsieur? — спросил Дефорж, учтиво ему поклонившись. — Эк беда, ты, мусье, по-русски еще не выучился. Же ве, муа, ше ву куше  понимаешь ли? — Monsieur, très volontiers, — отвечал Дефорж, — veuillez donner des ordres en conséquence. Антон Пафнутьич, очень довольный своими сведениями во французском языке, пошел тотчас распоряжаться. Гости стали прощаться между собою, и каждый отправился в комнату, ему назначенную. А Антон Пафнутьич пошел с учителем во флигель. Ночь была темная. Дефорж освещал дорогу фонарем, Антон Пафнутьич шел за ним довольно бодро, прижимая изредка к груди потаенную суму, дабы удостовериться, что деньги его еще при нем. Пришед во флигель, учитель засветил свечу, и оба стали раздеваться; между тем Антон Пафнутьич похаживал по комнате, осматривая замки и окна и качая головою при сем неутешительном смотре. Двери запирались одною задвижкою, окна не имели еще двойных рам. Он попытался было жаловаться на то Дефоржу, но знания его во французском языке были слишком ограничены для столь сложного объяснения — француз его не понял, и Антон Пафнутьич принужден был оставить свои жалобы. Постели их стояли одна против другой, оба легли, и учитель потушил свечу. — Пуркуа ву туше, пуркуа ву туше , закричал Антон Пафнутьич, спрягая с грехом пополам русский глагол тушу на французский лад. — Я не могу дормир 5 в потемках. — Дефорж не понял его восклицаний и пожелал ему доброй ночи. — Проклятый басурман, — проворчал Спицын, закутываясь в одеяло. — Нужно ему было свечку тушить. Ему же хуже. Я спать не могу без огня. — Мусье, мусье, — продолжал он, — же ве авек ву парле . — Но француз не отвечал и вскоре захрапел.«Храпит бестия француз, — подумал Антон Пафнутьич, — а мне так сон в ум нейдет. Того и гляди воры войдут в открытые двери или влезут в окно, а его, бестию, и пушками не добудишься». — Мусье! а мусье! дьявол тебя побери. Антон Пафнутьич замолчал — усталость и винные пары мало-помалу превозмогли его боязливость, он стал дремать и вскоре глубокий сон овладел им совершенно. Странное готовилось ему пробуждение. Он чувствовал сквозь сон, что кто-то тихонько дергал его за ворот рубашки. Антон Пафнутьич открыл глаза и при лунном свете осеннего утра увидел перед собою Дефоржа; француз в одной руке держал карманный пистолет, другою отстегивал заветную суму, Антон Пафнутьич обмер. — Кесь ке се, мусье, кесь ке ce , — произнес он трепещущим голосом. — Тише, молчать, — отвечал учитель чистым русским языком, — молчать или вы пропали. Я Дубровский. Пафнутьич от страха вскрикнул, но вдруг на его губах оказался средний палец Владимира. -Прошу Вас тише, дорогой Спицын, я не хочу Вас убивать или что-то в этом роде, хотя и мог бы это сделать, а суму, которую Вы так старательно бережёте я у Вас имею право забрать. Спицын так и обледенел, трезвость сразу вдарила в голову, но вдруг на штанах оказалась другая рука Дубровского, "Что же затеял этот негодник?!",- Пронеслось в голове Антона Пафнутьича, как вдруг заметил, что мешочек и одежда с него были сняты! Ах, какой же позор, что хотят с ним сделать, неужто пытать будет его Дубровский?! Нет, совсем ни это хотел сделать Владимир, он хотел ублажить брюхатого дворянина, чтоб и дальше оставаться в доме своего заклятого врага Троекурова. Снимавший с себя Дубровский одеяние выглядел крайне сексуально, хорошее и подтянутое тело, которое сделала армия в период службы и хорошего размера "аппарат", не то что было у Пафнутьича. Тучное тело с дряблыми мышцами, да и член был не такой уж и большой, не больше 11 сантиметров. Дубровский посмотрел на перепуганного Спицына, который вжался в свою кровать и обхватил его плечи, а своими бёдрами начал слегка елозить по пенису Антона Пафнутьича, спустя каких-то нескольких движений член поднялся у Спицына, и Дубровский плавно и нежно перешёл к самому сладкому для них обоих, а именно к аналу. Антон Пафнутьич думал про себя: "В целом...Меня же не убивает этот ужасный разбойник, а наоборот...Он что втюхался в меня?! Одним словом мужеложец, не иначе!" А тем временем, Дубровский всё также держался за жадного дворянина и медленно двигался, постанывая и извиваясь, отрочество и юношество Владимира прошло в кадетском корпусе Петербурга, а таже и его пубертатный период, когда Владимир рос и познавал радости плотских утех со своими товарищами, так что не впервой было Дубровскому садиться на чей-то "прибор", хотя с годами и понял, что любит он ещё и девушек, как вдруг, Спицын прикрыл своей огромной ладонью уста Владимира. -Слышишь это? -Нет..,- Сквозь руку проговаривал разбойник,- Неужто кто-то идёт? И впрямь, это были чьи-то шаги, но движения были явно не мужские и уж точно не самого Кирила Петровича, это были женские и очень аккуратные шажочки. Дубровский догадывался, что это сама Марья Кириловна, а что будет, если она увидит какими развратностями он здесь занимается со Спицыным? А вдруг всё доложит своему отцу? Нет, об этом Дубровский совсем не хотел да и поздно, Маша уже вошла и наблюдала крайне нелицеприятную картину для своих глаз. Сама Маша не раз сталкивалась с такими ситуациями в своих французских романах, Троекуров в свою же очередь не знал, что там в этих иностранных книжках и совсем не следил, что могут и подсунуть порнографию его любимой дочурке. Марья прикрыла свой рот от шока и чуть не выронила свою свечку из рук, "Что они здесь вытворяют! Но..Это так романтично, а я их так застукала...". Неловкое молчание продлилось около минуты, пока Маша не обезобразила свою физиономию решительностью.Она поставила свечку на тумбу и прикрыла дверь, частые фантазии Маши были за частую именно с геями, хотя она и была преданна только мужчинам в данном плане, но и мечтала заняться сексом сразу с двумя людьми, но не с Пафнутьичем же! Но когда ещё выпадет такой шанс? Она подошла к обоим и скинула свою белоснежную сорочку, оголяя нежно-розовое тело, с округлыми грудями и красивой талией. Она подсела на кровать к Дубровскому и нежно поцеловала его, пока он был на Спицыне, от такого Дубровский стал алеть и алеть, вот так быстро Маша и открылась?! Уму не постижимо! Владимир думал, что Марья до ужаса скромна и, если бы у них всё получилось в плане близости, то она бы стеснялась и тоже алела от любых прикосновений Дубровского младшего, но нет, Маша просто боялась показать свою крайне непристойную сторону. Она возбуждённо улыбнулась и подползла сзади к дефоржу и начала массировать его соски, от этого тот стал нежно постанывать, а Пафнутьич в свою очередь вошёл во вкус! Рядом дочь самого Троекурова и Дубровский, самый опасный преступник, который сам настоял на сексе, не чудо-ли? Поэтому, Пафнутьич обхватил талию благородно разбойника и взял инициативу на себя, начал сам двигаться в сыне Андрея Гавриловича, а Марья всё также нежно подёргивала сосочки, но, а также пришла к другим извращениям, она оставляла засосы на шее и говорила на ухо Дубровскому: "Не волнуйся, милый Дефоржик, я стараюсь делать всё нежно и ласкою...~". А вот динамика Антона Спицына была точно никак у Маши, он двигался всё сильнее и сильнее, резче и резче, от этого стоны Дубровского становились громче, но Маша, своей аккуратной рукой прикрыла уста и вновь прошептала: "Тише-тише, милый дефоржик, иначе папенька услышит". Ах, кажись Владимир кончает! И вправду, так и было, горячая сперма разлилась по худому животу, Антон Пафнутьич огладил его по плечам, а также и по волосам, а вот сам Антон Спицын не мог никак кончить, то-ли гнобил он себя, что делает это с мужчиной, то-ли гнобил, что делает это с разбойником, но он вспомнил, что есть Марья Кириловна, которая и поможет расслабиться, Спицын взял за волосы Дубровского и сказал ему, глядя в глаза: "Давай Машу, по-быстрому! Я же знаю как ты её любишь..Дуб...Дефорж!", Дубровский лишь кивнул своей головой, он слез со Спицына и обе начали разворачивать Марью Кириловну, зад достался Антону Пафнутьичу, а перед Дубровском. Марья оказалась в самом лучше положении, как вдруг в неё внезапно вошёл Спицын, а следом и Дубровский младший, Спицын обходился также грубо как и с Владимиом, придерживая зад Маши, а Дубровский входил очень нежно, а также и Марья Кириловна делала ласково и нежно минет, будто делала это не впервый раз, спустя какую-то минуту Спицын кончил и упал без сил на кровать, а вскоре и Дубровский подоспел, а дальше всё как в тумане, но точно не для нас, дорогие читатели, они нежились в кровати, всячески обнимаясь и целуясь...