Молчание Мальбонте

      Безмолвие — верный спутник пребывания сквозь быстротечно скользящее время на столпах необъятной Вселенной, будь то огромный простирающийся ввысь мир, будь то тесная темница, находящаяся на всеми забытом острове.       Мрак — заповедный страж его ошибочного существования, однажды принявший в свои обволакивающие объятия и до сих пор не выпускающий из цепких рук.       Они рядом с ним в порхающей крыльями жизни и также рядом в пожирающей гнилью смерти.       Даже здесь, в небольшой темнице, его окружают темнота и тишина, и он ответно благодарен им — тем, кто умеет прятать от ненужных глаз и хранить сокровенные тайны бытия, превращая его в миф, несущий устрашающее имя, но никак не настоящую суть.       Маль-бон-те.       Мальбонте — ошибка существования, древнейшая легенда, однажды ожившая на Небесах и возымевшая плоть, отныне подвешенную на позолоченных цепях.       Он обречён, закован, заперт под замысловатыми замками и вовсе не вопреки собственному желанию — напротив, стремление погрузиться в одиночество и молчание заветно, как последний томный луч перед протягивающей руки тьмой. Он безропотно позволил надеть на себя оковы и терпеливо ждать того момента, когда в них не будет нужды.       А пока Мальбонте ещё больше кроток и тих. Он смиренно вдыхает запахи чужой боли, воющей в агонии, смердящей гнили, разъедающей носовые пазухи, стылой крови, сохнущей на незаживающих ранах, и нестерпимого отчаяния, заставляющего заключённых подходить к кованной решётке камеры и жадно хвататься за прутья, сквозь которые блёклые глаза выискивают спасение. Только никакого избавления от совершённых деяний здесь нет — Эрагон лично обещал каждому предателю и врагу затворную вечность, в которой смерть является неслыханной милостью.       Но не ему.       В момент заключения Эрагон ожидающе молчал, неотрывно созерцая то, как на его кисти ложился холодный металл, голодно пожирающий энергию, и лишь после характерного щелчка затвора перевёл непроницаемый взор к лицу, едва заметно дрогнул уголком губ и поднятой ладонью приказал страждущим запереть нового узника. И, прежде чем уйти из темницы, он неспешно коснулся белоснежного ворона, мягко проведя пальцами по аккуратно сложенным крыльям, а после развернулся и ушёл, так и не проронив ни слова. Его удаляющаяся поступь была непривычно шумной и гулкой — каждый шаг эхом отскакивал от сырых стен, поросших склизкой тиной, и в этом таилось нечто большее, чем непрозвучавший приговор. В глазах рябила ослепляющая белизной — такой неестественной для темницы — ткань плаща, с уходом его владельца превращаясь в недостижимое пятно, будто насмехаясь над каждым клочком этого сооружения, пропитанного правосудием.       Так выглядело иное обещание, данное лично ему — не другу и не врагу, а тому, кто сильнее всех въелся в нутро с юных лет бесконечного существования и впредь, с раздирающих мыслей о сжигающей мести до полного принятия божьего перста. Кем бы ни был Мальбонте — противником или союзником, причастным или невиновным, — он всегда был. И в едва слышном хлопке закрывающихся вдалеке дверей звучало обещание о том, что это не трагический конец в заключении, а только начало очередного пути, пропитанного силой и кровью, вымощенного желанием сокрушить исток тьмы ценой собственной жизни. Так если суждено их целям вновь совпасть, то Мальбонте не собирался этому препятствовать.       С момента заключения прошло семь месяцев — пожалуй, семь самых тяжёлых месяцев за всё предначертанное время ожидания. Изнурённое тело, наполненное необъятной мощью, сопротивлялось высасывающим энергию цепям — её было так непомерно много, что магия металла с бóльшим остервенением врезалась в кожу и стирала в обезображенные раны. Только циркулирующая в крови тьма сопротивлялась, исступлённо регенерируя, и чем больше она разъедала блокирующий металл, скапливаясь в крохотных затворах оков, тем сильнее пробуждалась связь с началом всего его пересобранного существа — с единственным богом, который слушал, подобно успокаивающей гармонии, даже его тишину.       Он говорил, всегда говорил — его гортанный голос заполонял всё пространство до самых далёких островков сознания, проникал в изнуряющий сон и с яростью тянулся к глотке в попытке сдавить, чтобы вырвать хотя бы судорожный всхлип, а не глухую немоту. Так проходили день за днём, неделя за неделей, месяц за...       По истечению седьмого месяца время так и не сбивается — для познавшего вечность в заключении месяца идут как часы. Мальбонте хранит безмолвие, а назойливый голос снова шепчет и шепчет почти беспрерывно, завлекающе:       — Изнемогаешь?.. Возьми, мой мальчик, возьми немного... Ты же можешь разорвать всё!       Он, распятый цепями, уходящими далеко ввысь, всё равно молчит, хоть и спустя длительное игнорирование где-то глубоко внутри, в самых сокровенных закромах подсознания, вопрошает у самого себя: «Зачем помогать тому, кто так сильно желает твоего уничтожения?»       Очередная ловушка — за этим кроется определённая цель. Чтобы её сокрушить, необходимо научиться вытеснять бестелесный голос из головы, но пока Мальбонте может только молчать — он прекрасно умел это делать.       — Сделал многое для того, чтобы ничтожный мир не стёрся в порошок, и принимаешь благодарность поводком? Твой удел таков?.. Как же наивно и смешно. Если нравится ходить с цепью на руках, может, лучше в твоей родной псарне, не чужой? А, щенок?       Звучит зловещий тихий смех, а после — тяжёлый вздох.       — Ты же помнишь, как нам было хорошо? Только ты и я. Только наша тьма.       Уголок губ, пересохших от неутолимой жажды, невольно дёргается, а взгляд исподлобья устремляется в незримый потолок, будто обладатель голоса находится здесь, над слоями затхлого воздуха, не выдерживающего собственного смрада, заклубившегося в туман.       Наша тьма.       Да, его воспитала тьма — она охотно поделилась всем, впитавшись в самый корень его существа, проросла новым ядовитым цветком, разящим завлекающей опасностью и величественной беспощадностью. Он не просто быстродействующий яд, а олицетворение самого непоколебимого разрушения всего мироздания, где на костях и пепле взращивал новый условный мир. Он — сын тьмы — впитал её с криком на разорванных губах, с отсутствующими слезами в выдавленных глазах, с гниющим запахом собственной плоти, растерзанной в клочья и многолетиями разлагающейся на скалистых пустошах Небытия.       Он знает, кто его покровитель, кто ему настоящий бог. Но Его бог в своей тошнотворной привязанности попустительски не различает, что внутри Мальбонте взрастает не чужая, а собственная, неподчиняющаяся Его богу тьма.       Хороший ученик однажды должен превзойти своего учителя.       А Мальбонте был безупречным учеником.       — Говори, щенок! Или ты забыл, как я могу выбивать из тебя слова?       Его бог знает, что эта уловка не сработает — он так забавляется, меняет тактику с ласки на угрозу, с довольства на раздражение и снова по кругу, выуживая новую брешь в чертогах устойчивого разума.       Щенок? Да, некоторое время назад это бесило — наивная в своей самонадеянности Чума равно, как и у других, искала слабые места даже в обращениях.       Сейчас же?       Безжалостно всё равно.       — Моё отродье. Моё творение. Моё совершенство!.. Я создал тебя из ничего...       В бестелесном голосе слышится невозможная гордость — как же уродливо он любит собранное собственной волей создание.       Мальбонте опускает притуплённый взгляд в пол — плен не здесь, не в оковах, а в наполненной шёпотом голове. Этот шёпот вынуждает неслышно думать и эти думы прятать в самых недосягаемых в сознании щелях.       Его бог по-настоящему гордится своим творением?       Безусловно.       Не просто лучшая, а единственная, неповторимая фигура, высеченная жесточайшей в своей привязанности, извращённой любви и кипящей ненависти рукой великого мастера. Его бог создал величественное подобие самого себя, и всё, что Мальбонте делает даже сейчас, вызывает в нём нескрываемое тщеславие и самодовольство.       Он — его. И он не боится признать то, что вся омерзительная мощь тьмы была единственным спасением, давшим возможность существовать в мире, где он — ошибка.       Стоит ли она благодарности?       Стоит — он благодарен.       Стесняться своих чувств — признак слабости. А Его бог чувств в нём вызывает непомерно много. По меньшей мере он благодарен за то, что, взрастив внутри семя невероятной несокрушимости, он ею же уничтожит его.       Его бог шепчет — безустанно шепчет — и точно знает, что он будет молчать и молчать, пожирать всё, что тот будет пихать ему в голову, закармливать крикливыми угрозами и ласковыми обещаниями, выискивая слабое место хитрейшими манипуляциями. Ему остаётся только терпеть, прежде чем найдётся способ заставить того замолчать.       — Играешь в молчанку? Как же по-детски, детёныш мой... Только мой.       Только его.       Но только ли его?..       Мальбонте медленно смыкает веки, в очередной раз теряя интерес ко всему, но где-то внутри, под многовековой пылью прозябания, пробуждаются непрошенные воспоминания о том, чьим он был от рождения дитём.       Он был ребёнком ангела и демона — мамы и папы, — первым выжившим от смешанного союза бессмертных. Метис — происхождение, с первых секунд жизни заковавшее его в неподъёмные цепи неправильного существования, потому что такие, как он, существовать не могли. Сколько же до него погибло младенцев, вобравших в себя две разные сути в одно существо, Мальбонте не знал, но то, что он выжил, стало известно всем уцелевшим жителям некогда славного города Эмпирий, а к моменту рождения Мальбонте разрушенного почти до основания. Уцелевшие жители расселились по окраинам острова, десятилетиями восстанавливали то, что можно было восстановить, даже планировали возвести школу, в которой смогли бы обучаться ангелы и демоны. Но несмотря на упадок, в поселении ежедневно бурлила жизнь, и из отроческих лет Мальбонте особенно хорошо запомнил стайку детей — ангелов, демонов, — которые в ошеломлении и эйфории разглядывали морских драконов, прося крылолётчиков поднять на них ввысь. Каждый день после занятий с наставниками, когда дневной свет целиком озарял центральную площадь, они убегали к драконьей пристани и проводили там чуть ли не оставшуюся часть дня, ожидая чуда.       Мальбонте тоже хотелось подойти ближе и внимательнее рассмотреть исполинских драконов, более того, взобраться на чешуйчатую спину и ощутить под собой мощный взмах крыльев, однако всё внутри заставляло его замирать и не приближаться, не смешиваться с толпой визжащих детей. Он не чувствовал себя изгоем, нет. Напротив, почему-то он ощущал себя другим, особенным, из-за чего то ли тело, то ли сознание — а может, всё вместе — рьяно сопротивлялось.       — Ты и есть особенный, дитя, — вторгся в разум тихий шёпот. — Только ты можешь почувствовать их так же, как они тебя, и для этого не нужно подходить ближе.       Мальбонте склонил голову набок, с неподдельным любопытством неотрывно рассматривая золоточешуйчатого дракона, отчуждённо стоящего подальше от своих собратьев и кружащих вокруг них детей. Он изучал его так внимательно, что застыл и даже забыл, как моргать. Звонкие голоса перестали иметь значение, как и суета, творящаяся у пристани. В ту минуту остались они вдвоём: только он и только дракон.       Как вдруг тот ленивым движением качнул полусложенным крылом, повернул огромную голову и вертикальными зрачками уставился прямо на Мальбонте. В этот же момент возникло странное ощущение, будто между ними протянулась невидимая нить, призывающая не отводить взгляда и замечать любое шевеление, будто он в состоянии каждым микро-движением дракона управлять. Мальбонте шире распахнул глаза, не замечая, как губы приоткрылись в немом изумлении, а пепельные крылья встрепенулись в неосознанном восторге.       — Видишь, мой мальчик, — мягкий шелест снова коснулся сознания. — Тебе не нужно быть, как они.       Мальбонте медленно кивнул, сам не понимая кому: дракону или голосу. Это было необычно: каждый раз, когда ему чего-то хотелось, весь мир, будто по велению его вопрошающего взгляда, отзывался и показывал то, как хорошо его слышно, как хорошо его чувствуют животные и природа. Поэтому за ним наблюдали, а его выдающиеся способности отмечали, однако родители испытывали не только гордость, но и беспокойство, заглядывая в его тёмные, как безлунная ночь, глаза, устами шепча похвалу, а во взоре храня тревогу.       Почему?..       Безвкусный осадок пеплом ложился на губах, хотелось его смыть, как сильно он въедался в кожу — Мальбонте часто прикасался к уголкам губ, чтобы смахнуть то, что вызывало в нём странные ощущения.       — Ты очень сильный и однажды познаешь свою мощь, — глубоким тоном отозвалось в голове. — Помнишь, я рассказывал о том, как ангелы вытеснили бóльшую часть демонов с верхов и упрятали в Ад?       — Разве они сами были против? — возвращаясь к тому же вопросу, что и в прошлый разговор, тихо отозвался Мальбонте, отворачиваясь от пристани и переводя взгляд на гаснущий у линии горизонта день.       — Против? Ха-ха, — гортанно рассмеялся голос, а после тяжёлого вздоха по-отечески продолжил: — В них не было стольких сил, чтобы оказать сопротивление. Они потеряли своего бога, мальчик мой. А ты... обрёл.       — Почему? — с привычным любопытством спросил Мальбонте, склоняя голову набок, будто собеседник находился напротив и видел его.       — Потому что ты, дитя, рождён меж двух миров, — голос зазвучал убаюкивающе, будто рассказывал сказку на ночь. — В тебе течёт кровь ангелов и демонов. Ты — мост. А мосты соединяют то, что разделено. И тот, кто владеет мостом, владеет обеими сторонами, а значит, способен подарить миру равенство. Помнишь об этом наш разговор?       Мальбонте нахмурился, пытаясь понять. Мост? Он никогда не думал о себе так.       — Но разве мама с папой не хотели меня? — неуверенно отозвался он, и в тоне впервые прозвучала тень тревоги. — Они беспокоятся за меня, потому что я неправильный?       — Нет-нет, мальчик мой, — голос смягчился. — Они любят, но боятся. Боятся, что другие заберут тебя и используют твою силу. Поэтому я с тобой, чтобы помогать и не дать оступиться. Твоя мама пролила слишком много слёз, чтобы её услышал и я. Пока ваш бог молча наблюдал за смертями подобных тебе, я больше не мог. Справедливо ли то, что таким, как ты, не дают жить?       Пепельный привкус на губах усилился. Мальбонте снова провёл пальцами по уголкам рта.       — Нет, — прошептал он.       — Шепфа, выходит, несправедлив?       Мальбонте молчал, опустив притуплённый взор себе под ноги, а затем почти неслышно буркнул:       — Несправедлив.       — И его свету молятся ежедневно, славят в Рождество. Даже твоя мать. Но это я услышал её, — безэмоционально добавил голос.       — Она ангел, — как само собой разумеющееся объяснил Мальбонте и снова потёр губы, заболевшие сильнее.       — А твой отец — демон. Так благодари же отныне за его создание, дитя. Моё продолжение в каждом демоне, но я нахожусь именно с тобой, мальчик мой.       Мальбонте замер, прокручивая услышанное. Значит, суть отца была крошечной частью того, кто постоянно говорил с ним, кто слышал мольбы матери, когда их бог молчал, кто помог ему выжить таким, каким погибли все остальные.       — Ты спас меня, — тихо, но с оттенком благоговения не то вопросительно, не то утвердительно произнёс он.       — Я, Шепфамалум, дал тебе жизнь, когда ваш бог, Шепфа, отвернулся, — просто ответил голос. — Я буду с тобой, пока ты нуждаешься во мне, пока не станешь достаточно сильным, чтобы самому вершить справедливость.       Губы резко перестали болеть. Пепельный привкус растворился, оставив после себя странное, немного сладкое послевкусие. Мальбонте выдохнул, расправляя крылья, и в последний раз оглянулся на пристань — дети всё ещё кричали, умоляя крылолётчиков поднять их в небо.       Ему больше не хотелось к ним. Его бог рядом, а не там.       Его бог желал благо, справедливо воздав ему жизнь.       Мальбонте развернулся и медленно пошёл прочь, чувствуя, как удовлетворённый голос затихает в глубине сознания, оставляя его наедине со своими мыслями.       В этот день он узрел истину, и она начала менять всё.       Когда на закате мама держала ладони в молитве при свете тлеющих свечей, Мальбонте осторожно подошёл ближе и опустился на колени рядом. Она улыбнулась, не размыкая сложенных рук, и едва заметно кивнула, приглашая присоединиться. Только на этот раз он сложил ладони иначе: не перед собой, устремляясь мыслями к свету, а опустил вниз, к тени, отбрасываемой пламенем свечей на пол. Мама замерла, не сразу поняв, что он делает; её губы дрогнули в неозвученном вопросе, а тревожный взгляд метнулся к его лицу.       — Мама, — тихо начал Мальбонте, не поднимая глаз. — А разве мы не должны благодарить того, кто услышал твои слёзы?       Она долго молчала, превратившись в мёртвую восковую фигуру, и лишь тихое, сбивчивое дыхание говорило об обратном. Наконец её блестящий взор в свете свечей обратился к стекающему по подсвечникам воску, а сама она нервным шёпотом спросила:       — О чём ты, Бонт?       — Ты молилась, чтобы я выжил, — спокойно продолжил он, глядя на свои ладони, обращённые к тени. — И тебя услышали. Но не Шепфа. Тебя услышал Шепфамалум. Разве это несправедливо — поблагодарить того, кто ответил?       Мама резко опустила руки на колени и полностью повернулась к нему, широко распахнутыми глазами смотря так, будто рядом с ней сидел не он, а названный им бог. Пусть Мальбонте этого не видел, воззрившись в тень, но каждой частицей существа ощущал то, насколько она испугана, что не в силах вымолвить слово.       — Кто... кто тебе сказал это? — обретя дар речи, дрожащим тоном вымолвила мама.       Мальбонте поднял на неё спокойный, лишённый сомнений взгляд и шёпотом ответил:       — Он.       Сначала мама не двигалась, только в светлых глазах быстро скопились слёзы, а затем прерывисто приблизилась к Мальбонте и, едва касаясь ладонью его лица, будто боясь спугнуть, сдавленным тоном доверчиво спросила:       — Кто? Кто с тобой говорит, Бонт?       — Шепфамалум, — спокойно отозвался он.       — Нет... — едва слышно выдохнула она, в то время как Мальбонте нахмурился, искренне не понимая отрицания мамы. — Нет, нет, нет...       Она притянула его к себе, чтобы спрятать в крепкие объятия, и уткнулась лицом ему в макушку. По тому, как её плечи мгновенно затряслись, Мальбонте понял, что она беззвучно плачет, из-за чего недоумение и ошеломление так больно пронзили его, вгрызаясь в самое сердце, что он не в силах был ни пошевелиться, ни что-либо сказать.       — Прости меня, — сквозь слёзы зашептала она. — Прости, солнце моё, прости... Это из-за меня...       Несколько мгновений Мальбонте оставался неподвижным, неотрывно глядя куда-то перед собой, будто мирясь со своими чувствами, а затем неуверенно обнял в ответ и вновь ощутил липкий пепел на губах.       — Мама, но я ведь жив. Разве это плохо?       Она всхлипнула громче, крепче прижимая его к себе, но ничего не ответила.       — И почему ты всё время называешь меня Бонт, — беззлобно добавил он после паузы. — Я — Мальбонте. Маль-бон-те.       Ослабив объятия, мама замерла, а затем медленно отстранилась, чтобы заглянуть ему в тёмные, пылающие решительностью глаза. Она молчала, не кивала, влажными глазами всматривалась в него долго, неотрывно и даже немного приоткрыла губы, собираясь что-то произнести, но всё же сжала их обратно, резко притянула к себе обратно и погладила по голове.       Но он понимал: так ощущается вина.       Вина раскрывалась в ней отравленным цветком и заставляла тревожиться сильнее, чем прежде, вплоть до того, чтобы бессильно заламывать себе руки или прятать в ладонях горестное лицо.       Но за что?..       В наступившей ночи, лёжа на кровати и глядя в потолок, Мальбонте внимал её тихим рыданиям, сопровождающимися молитвами, и, подложив ладонь под щеку, с тоской размышлял о том, что если Шепфа не слышал её тогда, разве может услышать сейчас?       На следующий день, когда Мальбонте пришёл к берегам быстротечной реки — месту, где часто слышал голос Шепфамалума, — он обеспокоенно прошептал:       — Почему она плачет?       Его бог молчал, но Мальбонте был уверен, что его услышали — его всегда слышали. Необъяснимое беспокойство и рассеянная задумчивость сдавливали грудь, из-за чего каждый вдох давался тяжело, и единственное успокоение он находил в привычном ему глубоком голосе, кажущимся таким неотъемлемым, будто естественной частью с самых первых дней его рождения. Он даже не помнил, с какого момента тот вторгся в разум, но узнавал его вечным спутником с ранних воспоминаний, что он мог воспроизвести.       Мальбонте смиренно устроился на берегу, опустив босые ноги в прохладную воду, и рассеянно наблюдал за тем, как белоснежные лепестки, опавшие с наклонённых к земле деревьев, скользят по речной глади куда-то вдаль, поддаваясь течению.       — Потому что переживает, — наконец отозвался голос, полный успокаивающего понимания, на что Мальбонте ощутил наполняющее его благоговение. — Она переживает за то, что ты выбрал не её бога.       Он нахмурился, переводя взгляд на своё отражение в воде.       — Но я никого не бросаю. Я просто... благодарен тебе.       — Я знаю, мой мальчик. Ты честен, и твоя светлая суть чище, чем у любого ангела. Именно поэтому ты особенный, — голос смягчился, обволакивая теплом с головы до ног. — Но другие этого не понимают: они видят во мне зло. Хотя я лишь дал тебе то, чего не дал их бог.       Мальбонте коротко кивнул своему отражению и, проведя пальцем по воде, тем самым превращая свою копию в расплывчатые круги, почти неслышно добавил:       — Справедливость.       — Верно, мой мальчик, справедливость. Ты так мал, а уже начинаешь многое понимать, — протяжным тоном отозвался тот и издал тихий смешок, от которого у Мальбонте прошла дрожь из нутра до кончиков пальцев, и это было не страшно, а напротив — благоговейно, успокаивающе.       На губах снова засаднил пепел, и он по привычке облизнул их, глотая что-то безвкусное, сухое, едва оттеняющее горечью.       Некоторое время мягко обволакивала тишина, нарушаемая тихим ветром и плеском ускользающей вдаль воды. Мальбонте поднял взгляд на поляну цветов, раскинувшуюся на другом берегу реки, и на мгновение замер, будто впервые увидел нечто столь хрупкое, что одно прикосновение способно обратить это в прах. Они были живыми — настолько живыми, что каждый лепесток, трепещущий на ветру, дышал в такт с биением его собственного сердца, и эта беззащитная красота вызывала странное, болезненное чувство, которому он не мог найти название.       — Могу я... — начал он, но осёкся, не зная, как правильно облечь в слова то, что пульсировало в сознании, требуя ответа.       — Что, дитя? — мягко откликнулся голос, затаив терпеливое ожидание.       — Могу я чувствовать не только животных? — медленно выговорил Мальбонте, не отводя взгляда от поляны. — Например, растения? Жизнь саму по себе?       Его бог рассмеялся с оттенком той самой гордости, которая всегда согревала изнутри, заставляя ощущать себя не ошибкой, а чем-то бóльшим, чем он мог осознать.       — Ты можешь чувствовать всё, что имеет суть, мальчик мой, — протяжно отозвался тот. — Свет и тьму, жизнь и её неизбежное угасание — всё, что существует и откликается на тебя. Попробуй. Протяни своё внимание к тем цветам, почувствуй их так, как чувствовал дракона.       Мальбонте послушно сосредоточился, прикрывая веки и позволяя внешнему миру раствориться в полумраке, где остались только он и невидимая нить, протянувшаяся от его сознания к той поляне так же, как это было с золоточешуйчатым драконом, когда между ними возникла связь, не требующая слов.       И внезапно он почувствовал.       Грудной клеткой — тепло, разливающееся по корням, впитывающим солнечный свет; ладонями — влагу, скопившуюся в почве после недавнего дождя; лицом — лепестки, дрожащие на ветру, такие тонкие, что казались почти прозрачными; а где-то в нутре циркулировала жизнь, такая тихая, простая, прекрасная в своей незамысловатой сути, не знающая ни тревоги, ни страха, лишь существующая здесь и сейчас.       — Видишь, дитя? — голос зазвучал тише, почти на грани шёпота, вкрадчиво проникая в самые потаённые уголки разума. — А теперь... забери.       Мальбонте распахнул глаза и замер, а невидимая нить, связывающая его с цветами, дрогнула, будто отражая внезапную растерянность.       — Что?.. — почти неслышно переспросил он, не до конца понимая услышанное.       — Забери их жизнь, — вкрадчиво продолжил голос, и в этой убаюкивающей интонации таилось нечто большее, чем простая просьба. — Почувствуй, как она уходит. Как свет гаснет, превращаясь в тень. Это тоже сила, мальчик мой: не только давать, но и забирать. Справедливость — это равновесие, а способность удерживать равновесие делает тебя совершенным.       Мальбонте не двигался, с затаённым испугом наблюдая за цветами, свободно покачивающимися на ветру. Они такие красивые в своей белизне, такие беззащитные в своей хрупкости, такие...       — Ты боишься? — понимающе прозвучал голос и продолжил таким успокаивающим тоном, что низкие ноты буквально завибрировали в голове Мальбонте: — Это естественно, дитя. Но страх — это то, что мешает познать себя и что удерживает тебя в оковах непонимания. Попробуй. Сейчас. Почувствуй, что значит владеть не только светом, но и тьмой, что значит быть тем, кто может дарить и отнимать, созидать и разрушать.       Ведомый обволакивающими ощущениями, Мальбонте, как заворожённый, протянул руку к поляне, снова нащупывая незримую нить так, что она перестала колебаться и натянулась до предела. Очень долго он смотрел на трепещущие лепестки — светлые, нежные, радующие глаза любого наблюдателя, — и одновременно думал о том, что он не просто мост.       Он — равновесие.       Он способен им быть. Способен, потому что он не выбирает свет или тьму — каждого в нём ни больше, ни меньше, потому что он есть и свет, и тьма.       Дыхание ветра усилилось, словно подслушав его мысли, вода под ногами стала выше, словно согласно откликаясь на его рассуждения, и резко всё стало невзрачным, безвкусным, неважным. Голос Его бога умиротворённо молчал, а Мальбонте не чувствовал больше ничего, кроме поглощающей его пустоты.       Его ладонь медленно, тяжело, будто в ней что-то упругое, сжалась, а в глазах застыла непроницаемость — он неотрывно созерцал трепыхающуюся хрупкую жизнь.       И она начала гаснуть.       Сначала края лепестков покрылись серыми пятнами, сродни плесени, разъедающей всё живое, а затем они расползлись дальше и очернили ослепительность цвета, выжигая всю красоту, которая недавно восхищала его. Один за другим цветы тускнели, увядали и падали ссохшимися стеблями к земле, пока вся поляна не начала выглядеть так, будто по ней прошлось невидимое пламя, оставляя после себя только пепел.       Именно такой пепел всегда оседал на его губах — безжизненный, липкий, тяжёлый.       Мальбонте механичным рывком прикоснулся к своим губам и потёр их, чтобы погасить жжение, кроме которого почему-то не чувствовал ничего, но оно не исчезало. Его пальцы замерли на уголке губ, пока он долго созерцал содеянное без какой-либо мысли, пребывая в необъяснимой прострации. И вскоре удовлетворённый, полный нескрываемой гордости голос снова заполнил его разум:       — Вот так, мой мальчик.       Мальбонте посмотрел куда-то перед собой и только сейчас обратил внимание на то, как в глотке больно бьётся сердце, а сжатая ладонь дрожит от напряжения.       — Отпускай, — мягко подтолкнул шёпот, и он медленно разжал кулак, из-за чего тремор перетёк на всё тело, словно освобождённая сила не знала, куда себя деть.       Его отсутствующий взгляд снова обратился к выжженой им поляне, и в собственных чувствах он ощутил... ничего? Как будто сам сгорел вместе с цветами.       Но буквально в следующий миг, как только его рука опустилась, Мальбонте почувствовал чужое присутствие — оно исходило со стороны и словно выдавливало его прочь. Он резко повернул голову и чуть в стороне от выжженной поляны на другом берегу увидел неподвижно стоящую фигуру.       Ангел.       Молодой и высокий ангел, с белоснежными крыльями, сложенными за спиной так безупречно, так идеально, будто они были выточены из мрамора самим Шепфой. Светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, открывали строгое, красивое, но холодное лицо, на котором не читалось ничего, кроме ледяного осуждения. Его рука медленно поднялась, и обращённая к лицу ладонь замерла, будто удерживая в ней что-то незримое, а взгляд стал глубже, пронзительнее, непоколебимее. Он смотрел на Мальбонте так, будто видел перед собой не ребёнка, пытающегося понять свою силу, а монстра, которого следовало бы уничтожить, пока тот не успел причинить ещё больше вреда.       Мальбонте медленно поднялся на ноги и также застыл, непроницаемо глядя ангелу в глаза — в те самые глаза, которые до сих пор смотрят на него с тем же ледяным осуждением, как в их первую встречу.       — Кто-то ещё может так же, как я? — почти неслышно прошептал Мальбонте, не моргая и не отводя взгляда.       Его бог долго молчал, а затем безэмоционально ответил:       — Никто.       Исключительный.       Он — угроза всему живому, потому что в нём не только свет, но и тьма.       Он заперт в мучительной клетке своего происхождения, которое с самого рождения обрекло его на эту ношу.       И это самый первый и незаживающий шрам.       Поднимая веки, Мальбонте сбрасывает с себя дымку далёких воспоминаний, неспешно запрокидывает голову и смотрит вверх, на смердящий густой воздух собственной темницы, на позолоченные цепи, тянущиеся к его запястьям.       Эти оковы ничто в сравнении с теми, в какие его заключили с момента рождения. И если от тех не избавиться, то этот металл однажды спадёт с его рук, и тогда он покажет Шепфамалуму, как он научился отбирать не чью-то жизнь, а саму тьму.       Он не бог, но тоже умеет ждать.