Ярче

В Аду было холодно. Вокс сидел на краю дивана, будто тело всё ещё было чужим. Он не смотрел на Валентино — только на свои руки, на пальцы, которые снова могли сжиматься, но не чувствовали тепла. Они подрагивали, а ногти цеплялись друг за друга, танцуя в воздухе. Возвращение было тихим, почти техническим. Ни объятий, ни слов. Только сухой факт: он снова целый. Почти. Под его контролем Вельвет и Валентино восстановили питание между телом и головой, соединяя провода по цветам. Сейчас Валентино стоял у окна, спиной к нему. Сигарета догорала в пальцах, но он не затушил её. Он молчал, как молчал все эти дни, с тех пор как принёс голову Вокса домой и поставил её на полку рядом с виниловыми пластинками, на которых были их любимые песни. Теперь тело вернулось — и с ним пришли вопросы, которые нельзя было больше откладывать. Валентино затушил сигарету о край подоконника, не удосужившись даже стряхнуть пепел в пепельницу. На белой краске остался тёмный полукруг — след, как ожог, как отпечаток раздражения в их безупречной жизни на публике. Пепел осыпался на подоконник, лёг на него серой пылью, но Валентино не посмотрел. Или не захотел. Или боялся, что, если задержит взгляд — сорвётся. — Я так больше не могу. Вокс не ответил. Он сидел, сцепив пальцы, и щёлкал ногтями друг о друга — ритмично, точно в такт шагам Валентино, будто подстраивался под его нервную походку. Между ногтями вспыхивали крошечные искры — сначала едва заметные, как статика, потом всё ярче, всё злее. Тонкие нити электричества тянулись между пальцами, как нервы, обнажённые и дрожащие. — Вокс. Ярче. Валентино резко останавливается, каблуки замирают с глухим щелчком по полу. Его плечи напряжены, как струны, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Он стоит прямо перед Воксом — слишком близко, чтобы это было безопасно, и слишком далеко, чтобы это было интимно. Он опускается — не на колени, нет — а на уровень его лица, как хищник, который хочет, чтобы жертва смотрела ему в глаза. Его дыхание горячее, резкое, искажает воздух между ними. И тогда он кричит — не громко, но с такой яростью, будто каждое слово вырывает из него кусок: — Ты правда думал, что я хотел тебя только в постель? Придурок, — его голос ровный, но в нём дрожит сталь. — Я держал твою голову в руках, Вокс. Не твоё тело. Не твою улыбку или мигающие глаза. Не твою чёртову харизму Бога! Только экран! Только голос! И я всё равно не смог тебя выключить! Вокс поднял глаза. В них не было света — только шум, как на старом телевизоре, когда нет сигнала. — Потому что ты не умеешь отпускать. Ни власть, ни меня. — А ты умеешь? Нет, — Валентино шагнул ближе, его глаза ослеплял яркий свет монитора экрана. — Ты исчез! Ты хотел сжечь всё! Ты был готов убить всех нас ради этого тупого, красного оленя! Ты хотел, чтобы я смотрел, как ты умираешь — и ничего не мог сделать! — Я хотел, чтобы ты выбрал, — Вокс встал с дивана, поднимая голову, чтобы сохранить зрительный контакт между ними. Его тело было новое, но походка — старая, знакомая. Он качал бёдрами, отходя подальше, но продолжая смотреть. — Между мной и всем остальным. Между тем, что ты хочешь, и тем, что ты боишься. Валентино молчит достаточно, чтобы Вокс продолжил наступление: — И вот что, Валентино… важный момент. Ты думал, что я твоя игрушка? Сексуальная, управляемая… только для удовольствия? Валентино дрожит. Глаза под очками жмурятся от слёз — он едва успевает дышать в такт дрожащему горлу, чтобы не расплакаться как глупая девчонка. Сердце в груди сжималось так, как никогда прежде. Они не ссорились. Почти никогда. Или никогда? Все обиды оказывались камнем преткновения в горле, который раз за разом приходилось сглатывать, забывая. А теперь — пластыри с болью отрываются от кожи, обнажая кровоточащие раны. — Я забрал твою голову, Вокс. Не тело! Не ради игры! Ради тебя. Мы… семья. Ты, я и Вельвет. Семья! Валентино толкает Вокса в грудь, тот отшатывается, но не падает. Их дыхание сталкивается раньше, чем руки. — Да-да, конечно, — Вокс усмехается. — Только голова… А сердце? А мысли? А ревность к Аластору, которую ты каждый раз едва скрываешь? Не выдерживая, Валентино начинает плакать, срываясь на крик: — Я ревную! Я боюсь тебя потерять! Ты понимаешь, что я чувствую, когда вижу, как ты смотришь на него?! Вокс не нападает первым. Он реагирует на молчание, на холод, на то, что его вернули, но не обняли. Он просто хотел, чтобы его обняли. Его фразы — это не садизм, а паника, замаскированная под контроль. Он щёлкает ногтями, пускает искры — это не угроза, это самозащита. Он хочет спастись. Он не знает, как просить, поэтому бьёт словами: — Ты правда думаешь, что можешь меня удержать? Что твоя ревность и обида значат хоть что-то для меня? — Я не держу тебя! Я просто хочу понять, почему ты всё время смотришь на него! Валентино подходит ближе, чтобы положить одну руку на плечо Вокса, чтобы оказаться вместе, стать ближе к кому-то родному, почувствовать живое тепло. Слёзы заслоняют обзор, перед глазами плывёт окружающий мир, но он тянется к тому единственному, что у него всегда было. Словно мотылёк летит на свет, не зная, что лампочка с минуты на минуту погаснет навеки. Валентино отшатывается от злобных слов, но всё же хватает Вокса за плечо. Вокс швыряет руку Валентино в сторону. Страх быть использованным вопит в его голове. — А что, если я хочу быть с ним? Что тогда? Ты опять будешь ревновать и кричать, будто всё вращается вокруг твоего эго?! — Я не ревную ради себя! Я боюсь тебя потерять! Ты, блять, понимаешь?! Ты возомнил себя Богом, собирался убить всех нас. И ради чего? Поквитаться с этим оленем? Вокс смеётся сквозь зубы, грубо отталкивая Валентино в стену позади них. Его голова ударяется о какую-то картину с изображением Вокса, которую он сам не так давно рисовал акрилом и кисточками из синтетики. Шляпа с перьями падает на пол с порывом ветра, оказываясь мусором. Валентино кривится в лице из-за резкой боли, но он уже не пытается схватить Вокса за лацканы пальто, чтобы обнять. Прижимает руки к холодной стене, смотря в красный экран перед собой. — А я устал от твоей ревности, от твоей «любви», которая душит! Они сталкиваются в драке — кулаки почти касаются, дышат тяжело. Каждое движение, каждое слово — смесь злости и страсти. Валентино бьёт по плечу Вокса, Вокс отвечает ударом в бок. Валентино задыхается, дрожит, он… боится. Боится того, кто находится перед ним. — Ты… ты даже не понимаешь, как больно видеть тебя с ним. Валентино привык быть альфой, сутенёром, хозяином сделок. А тут — любовь, которую нельзя купить. Он дрожит, плачет, срывается, потому что не умеет быть уязвимым. Но он всё равно идёт к Воксу, тянется, говорит, остаётся. — Я не ищу Аластора. Я ищу себя. И если для тебя это слишком… ну, вот и будь. Без меня. Отчаянная попытка быть услышанным. — Я не могу просто отпустить… Вокс отходит от стены, поправляет своё безупречное пальто с обеих сторон и даже не оборачивается, пытаясь остыть. А Валентино — бьётся за любовь, даже если не умеет. — Тогда хватит кричать. И хватит думать, что я твоя игрушка. Даже Вельвет знает, что ты не отпустишь меня. На несколько секунд они замирают. Валентино прижимается к стене, пытаясь раствориться и исчезнуть. Он обжёгся, сам того не желая. Схватил включённый утюг. Глаза полны ярости, но и чего-то невыразимого — привязанности, любви, боли. Тишина тяжёлая, словно перед бурей. — Я всё ещё твой, даже если тебя бесит, что я существую, — со вздохом произносит Вокс, опускаясь на корточки, чтобы поднять упавшую шляпу Валентино с пола и протянуть ему, будто извиняясь за своё поведение. Его глаза дрожат, зрачки плавают на экране. Валентино хватает шляпу и надевает на голову. Любовь просачивается сквозь злость. Он боится быть отвергнутым, боится, что его любовь — это не любовь, а зависимость. — Я ненавижу, что я хочу тебя больше, чем могу позволить. — Я с тобой не ради ревности, — Вокс вздыхает, голос становится чуть мягче. Он перебирает пальцы в воздухе. — Но знаешь… даже если ты ревнуешь, даже если сердцем крушишь меня, я остаюсь твоим. Только потому, что хочу быть с тобой. Валентино начинает открыто плакать, снимая очки, чтобы протереть запотевшие стёкла. — Ты… правда со мной? — Да. Я выбираю тебя, Валентино, — Вокс упирается лицом в мех крыльев Валентино, пытаясь скрыть собственную дрожь. — Всей душой. Даже с твоей ревностью, с твоей злостью… всё это — часть нас. Вокс впервые за всё время моргает, отпуская контроль. Валентино, всё ещё дрожа, но с решимостью, кладёт руку на щеку Вокса, отрывая его смущающееся лицо от своей груди, в которую тот пускал слюни и сопли. Вокс берёт его ладонь в обе свои руки, крепко держит, поглаживая костяшки пальцев. В воздухе смесь злости, страсти, ревности и тепла. — Я хочу, чтобы ты был моей судьбой, даже если это разрушит всё, что я строил. Вокс замирает. Его пальцы дрожат, но не от напряжения — от осознания того, что он только что сказал. Он смотрит на Валентино — не как на зрителя, не как на потребителя сигнала, а как на единственного, кто остался, когда всё рухнуло. На того, кто собрал всё вместе, после краха. И вдруг — будто ток пробежал по позвоночнику — он отстраняется. Медленно, почти церемониально. Поднимает вверх указательный палец, как будто собирается начать трансляцию, но вместо этого — говорит: — Я не умею просить. Я умею вещать, угрожать, соблазнять. Но не просить. Валентино моргает подобно сове. А Вокс — отдаёт власть. — Поэтому я не прошу. Я предлагаю. Хочешь кольцо? Я могу создать его прямо сейчас, — он поднимает руку, и между пальцами вспыхивает свет — не огонь, не искра, а ток, чистый, как любовь без фильтров. Кольцо формируется из молний — гладкое, золотое, с пульсирующим сердцем внутри. — Но, если ты его наденешь… мы потеряем свободу. Знаешь, браки в Аду не сильно отличаются от браков на Земле. Вокс эволюционирует: от цифрового Бога к уязвимому партнёру, который моргает — и этим жестом отпускает власть. Его предложение — не романтика, а акт капитуляции. К чёрту Аластора. Вокс подходит ближе, держит кольцо за ободок, удерживая перед ладонью Валентино. — Это не сделка. Это выбор. Быть со мной. Без контрактов. Только ты и я. Валентино смотрит на кольцо. Оно пульсирует, как сердце. Он никогда такого не видел, ни при жизни, ни при смерти. Он в принципе никогда не был фанатом ювелирных украшений, которые молодожёны выбирают на свадьбах. Разве за это не должны отвечать какие-то конкретные люди, которым за это платят? Не думая, его ладонь останавливается в воздухе перед кольцом и Вокс надевает его на безымянный палец. Треск статики, все электронные предметы жужжат. Помещение окутывает ток, смешанный с розовым дымом. Где-то далеко — крик. Сделки со шлюхами распадаются. Валентино чувствует это — как вырванную жилу, как освобождение, как потерю. Он хватается за грудь, как будто что-то вырвали. Щелчок, слишком болезненный: сделка Валентино с Энджелом Дастом растворяется. Потому что контракт с Воксом — выше. Он основан на любви, а не на похоти. Он ощущает, как исчезают связи, которые он строил годами. Как его «империя» теряет одну из главных звёзд. Вокс не предупреждает, не потому что хочет навредить, а потому что не мыслит категориями потерь, он мыслит в категориях выбора. А Валентино не просто говорит «да», он платит за это кровью. — Что ты сделал… — Я выбрал тебя, — отвечает Вокс. — Теперь ты выбрал меня. И мы женаты. Точно такое же золотое кольцо появляется и на руке Вокса. Валентино смотрит на него — в шоке, в боли, в любви. Он может ударить — оторвать эту голову второй раз подряд за неделю, запрещая Вельвет чинить. Может уйти — разбивая по пути каждую картину с изображением Энджела. Но он остаётся. Потому что впервые кто-то выбрал его, а не его власть. Он смеётся сквозь слёзы — коротко, хрипло. — Ты, сукин сын… ты знал. И всё равно не сказал. — Я думал, ты почувствуешь. А не посчитаешь. Валентино шагает, медленно, тяжело. Подходит к Воксу. Кладёт руку на его грудь — туда, где раньше было сердце. — Я всё ещё хочу тебя. Даже без Энджела. Даже без власти. Даже если завтра всё рухнет. — Тогда мы начнём с нуля, — говорит Вокс. — Без сделок. Без сигнала. Только ты и я. Только любовь. И теперь Вокс и Валентино не просто пара — они угроза системе.