Путь Ариадны

— Одинцов Марк Александрович? — раздался в трубке голос девушки с ресепшена. — Да, — ответил я хрипло, прочистив горло. — Извините, что так поздно беспокою, но… — девушка замялась. — Тут с вами хотят поговорить. Вы можете спуститься на первый этаж? Молодой человек тут говорит, это касается какого-то… уголовного дела. Взглянул на время. Пол десятого.  — Через пять минут буду. Положил трубку и надел рубашку. Наспех обулся и постучал в номер Златы. Она ответила не сразу. Послышалась возня с одеялом и тяжелые шаги. — Знаешь что, Одинцов… — надменно произнесла она, открывая дверь, и представая передо мной в короткой ночной сорочке из красного шелка. — Если ты думаешь, что можешь передумать и приходить в мой номер как ни в чем не бывало, то ошибаешься. Я не позволю пользоваться собой, как… — С нами хотят поговорить по поводу дела, — коротко изложил я, перебив ее феминистический монолог. — Жду у лифта. Она тут же переменилась в лице. Сначала недоуменно нахмурилась, а после к ней пришло осознание. Через пять минут она уже спускалась со мной в лифте, одетая в строгий костюм, волны рыжих волос были наспех собраны в небрежный пучок. От ночной соблазнительницы не осталось и следа. В холле отеля на кожаном диване, сидел парень лет восемнадцати. Он нервно теребил край куртки, его нога беспокойно подрагивала. Увидев нас, он резко встал. — Никита Пелягин, — отрывисто представился он, протянув руку. Я ответил на рукопожатие. Его взгляд голубых глаз собранный и напряженный, метнулся между мной и Златой. — Сын Анастасии Пелягиной. И, возможно, — он с силой выдохнул в сторону, — того ублюдка, которого вы ищете. Власова. Или Краснова. Как там его… Я уже изучил все, что написано в интернете.  Мы со Златой переглянулись. В голове мгновенно щёлкнуло: ДНК. Нужно сравнить с материалом Матвея. Неоспоримое доказательство родства. — Родители заставили мать родить после… после того, что он с ней сделал… — Никита говорил сдавленно, его скулы напряглись. — Но она так никому и не сказала, что это был он. Все думали нагуляла в интернате… Когда мне исполнилось пятнадцать, мама рассказала мне об отце. Рассказала, что он изнасиловал ее. Только я в курсе об этом. Сегодня я видел, в каком она была состоянии после вашего визита. И я не мог оставить это просто так. Он должен ответить за свой поступок. Мама до сих пор травмирована, но к врачам идти наотрез отказывается. Мне, как сыну, больно смотреть на ее страдания, но повлиять я на ее состояние не могу. Я ведь ради нее поступил на бюджет на программиста. Чтобы заработать денег и… улучшить жизнь ее, братьев и сестер… — Вы готовы предоставить свой биологический материал для экспертизы? — спросил я прямо, опуская все формальности. — Он понадобится нам, чтобы установить ваше родство.  — Да, — он кивнул без колебаний. — Я всю жизнь хочу посмотреть ему в глаза. Увидеть этого монстра. Спросить… за что? — его голос дрогнул, и он сжал кулаки. — Вы знаете кого-то по линии отца? — встряла Злата, ее голос был мягким и профессиональным. Никита нахмурился, качнул головой.  — Нет. Никого. Я ничего не знаю о его родне. Как только я увидел мать сегодня… сразу понял, что дело нечисто и касается его. — Никита, — я сделал шаг вперед. — Мы улетаем завтра утром в Иркутск. Поедете с нами? Он посмотрел на меня, и в его взгляде горела такая ясная, недетская решимость, что сомневаться в ответе не пришлось. — С удовольствием.

***

Самолет с гулом набрал высоту, оставляя за иллюминатором уходящие огни Самары. Никита сидел у окна, зажатый между мной и Златой, и молча смотрел на уплывающую вниз землю. Его пальцы нервно теребили подол куртки. Тишину первым нарушил он, не отрывая взгляда от иллюминатора.  — Ни разу не летал на самолете, — смущено произнес он. — Спасибо вам.  Мне пришлось оплатить ему билет до Иркутска с пересадкой в Москве.  — Пустяки, — отмахнулся я, достав телефон из кармана. Быстро проверил уведомления — ничего.  — Всю жизнь думал… за что? — голос Никиты был тихим, почти заглушаемым гулом двигателей. — Почему у всех отцы водят на футбол, помогают с уроками, а мой… мой — насильник и убийца… Мама рассказала мне, как он ее чуть не задушил. Она дала мне отчество своего отца. Дедушка был хорошим человеком, заменил мне заботливого отца. — Не забывай, мы еще не доказали, что Власов твой отец. Может, это ошибка, — произнес я, взглянув на него с надеждой. Но он, казалось, уже не сомневался.  Злата, отложив журнал, мягко повернулась к нему. Ее поза сменилась — стала открытой, внимательной, профессиональной.  — Никита, твой отец — это не ты. Его поступки, его выборы — это его ответственность, а не твоя. Ты не несешь вину за его деяния. Ты — отдельная личность. — Легко сказать, — он горько усмехнулся, наконец повернув к нам заплаканное лицо. — Эта кровь… она во мне. От этого никуда не деться. И мне… противно от самого себя.  — Кровь — это не приговор, — голос Златы был спокоен и убедителен. Она работала профайлером, и сейчас это был ее лучший навык. — Ты уже доказал это. Ты пришел к нам. Ты хочешь правды и справедливости. Хочешь заступиться за маму, отомстить за годы ее страданий. Ты выбрал сторону света, а не тьмы. Это и есть твой выбор. Это и есть то, кем ты являешься на самом деле. Пока Злата говорила, мягко и настойчиво разбирая его травму, я достал телефон. Включил режим «в полете» и открыл заранее подготовленное черновое сообщение Виктору из АйТи-отдела: «Вить. Срочно. Пробей Пелягина Никиту Николаевича. Рожден в г. Самара. Дата рождения: 31.08.2007. Мать: Пелягина Анастасия Михайловна. Найди все: соцсети, банковские счета, медкарты, любые упоминания. Сравни с имеющимися данными по Краснову Д.И. и Власову О.А. Ищем любые зацепки, подтверждающие родство. Отчет к моему прилету в Иркутск». Я отправил сообщение. Оно уйдет, как только мы приземлимся в Москве.  Поднял взгляд. Никита, все еще бледный, но уже более собранный, слушал Злату. Она говорила о травмах поколений, о выборе и о том, что его поступок — это акт огромной силы. Я поймал ее взгляд и чуть кивнул. Спасибо. Она чуть заметно ответила тем же. В этот момент мы были не следователем и профайлером, а двумя профессионалами, делающими одну работу. Самолет летел в Москву, а затем и в Иркутск, везя в своем чреве новую надежду на дело и сломленную душу мальчика, который искал правду о своем отце. Взгляд скользнул по профилю Никиты, освещенному холодным светом самолетного иллюминатора, и внутри что-то ёкнуло, холодно и тяжко. Черт побери. Я отвёл глаза, стараясь не пялиться, но картинка уже врезалась в сетчатку. Тот же понурый взгляд, что и на детской фотографии Власова из интерната. Тот же упрямый, чуть тяжеловатый подбородок. Та же манера сжимать челюсть, когда он задумывался или нервничал, была до боли знакомой — я видел это у Олега на первом допросе. ДНК-тест? Какая ирония. Он и так весь — ходячая улика. Живой портрет. Мать, должно быть, сходила с ума каждый раз, глядя на него. Видя в сыне черты того, кто её сломал. Я сделал вид, что изучал что-то на планшете, но мысли крутились вокруг парня. Он не просто похож. Он — его негатив. Та же внешность, но внутри… всё наоборот. Власов свой страх и унижение превратил в ненависть к миру. Никита же свою боль… превращает в попытку этот мир исправить. Пришел к нам. Рискует. Ищет правды. Злата что-то тихо говорила ему, а он слушал, сгорбившись, и в этой его позе было столько молчаливого страдания, что смотреть было невыносимо. Он всю жизнь носил в себе эту загадку. Этот вопрос без ответа. И теперь ответ оказался чудовищным. Легко говорить «ты не несешь за него ответственность». А как жить с тем, что твой собственный отец — монстр? Что его гены — в тебе? Я снова посмотрел на него украдкой. Да, тест нужен. Для протокола. Для суда. Для железобетонного доказательства. Но для меня, в этой секунде, всё было и так очевидно. Я видел не просто ещё одного свидетеля. Я видел живую трагедию, ещё одну исковерканную Власовым жизнь. И понимал, что даже если мы поймаем маньяка, шрамы, которые он оставил на этом парне, не заживут никогда. Главное теперь — не дать ему сломаться. Не дать ему пойти по тому же пути. Он выбрал свет. Наша задача — помочь ему в этом, чтобы тьма отца не поглотила его окончательно. 

***

Кабинет полковника Шмелева был таким же, каким я его оставил: плотный запах лакированного дерева, старого табака и власти. Мы вошли без стука — я, Злата и наш живой ключ к разгадке, Никита. — Товарищ полковник, разрешите представить. Никита Пелягин. Сын потерпевшей Анастасии Пелягиной, — мой голос прозвучал сухо и официально. — Той самой, которая, по нашим данным, в подростковом возрасте систематически конфликтовала с Дмитрием Красновым.  Я не сводил глаз с Матвея. Он сидел с краю стола, вжавшись в кресло. При упоминании фамилии «Пелягина» он нервно сглотнул. При словах «конфликтовала с Дмитрием Красновым» — его взгляд резко дернулся в сторону, а затем утонул в изучении собственных рук, сложенных на коленях. — Никита, подожди, пожалуйста, в коридоре, — распорядился я. Парень кивнул и беззвучно вышел. Полковник Шмелев усмехнулся, его взгляд скользнул по бледному лицу Матвея.  — Твой однофамилец, однако. Мир тесен. Матвей нервно, почти виновато улыбнулся и снова уставился в стол. — Никита готов предоставить свой биологический материал, — продолжил я, обращаясь к Шмелеву, но периферией зрения фиксировал каждую микродрожь Матвея. — На тот случай, когда мы установим личность преступника, для сравнительного анализа. Мысленно я уже видел пробирки: одну — с образцом Никиты, вторую — с образцом Матвея, который мы заберем тайком. Пока Злата докладывала о нашей поездке, об истерике Анастасии, о том, как Краснов сломал ее жизнь, сделав первой, но несостоявшейся жертвой, я наблюдал. Капитаны Дорофеев и Смирнов задавали уточняющие вопросы, в основном о личности Краснова. — То есть, выходит, этот ублюдок на ней тренировался? — хмуро перебил Дорофеев. — Именно так, — кивнула Злата, ее голос был ровным и профессиональным. — Она стала его фетишем, его навязчивой идеей. Все последующие жертвы — ее копии. А сам эпизод с удушьем… он стал для него точкой невозврата. Он познал кайф абсолютной власти над жизнью и смертью. Я видел, как Матвей едва заметно поежился. Когда доклад закончился, я обратился к Шмелеву:  — Товарищ полковник, разрешите с вами поговорить… наедине? — Конечно, майор. Группа стала нестройно выходить. Матвей, проходя мимо, странно, исподлобья покосился на меня. Взгляд был быстрым, скользящим, но в нем читалось что-то новое — не просто нервозность, а настороженная, хищная осмотрительность. Дверь закрылась. Я отстегнул планшет и положил его перед Шмелевым.  — Всё, что у меня есть. Все догадки, все улики. Всё ведет к тому, что Олег Власов и есть Дмитрий Краснов. А Матвей Краснов — его родственник и наш крот. Никита Пелягин, почти наверняка, сын Дмитрия Краснова — последствие изнасилования Анастасии Пелягиной восемнадцатилетней давности.  Я распахнул папку, показывая распечатки звонков, архивные фото, схему родственных связей.  — Мне нужно официальное разрешение на тайный забор биологического материала у старшего лейтенанта Краснова и его сравнительный анализ с ДНК Никиты Пелягина. Это будет неоспоримым доказательством. Но мои действия должны быть прикрыты вашим приказом. Шмелев медленно и внимательно прошелся глазами по документам. Его лицо было непроницаемым.  — Самодеятельностью не занимался, это хорошо, Одинцов. Но ты же понимаешь, что обвиняешь своего же сотрудника в пособничестве серийному убийце? У тебя есть железные доказательства, кроме твоих догадок и похожей внешности? — Все доказательства — косвенные, пока мы не получим результат ДНК, — честно признал я. — Но картина складывается идеально. И каждый день промедления может стоить жизни еще одной девушке. Полковник тяжело вздохнул и устало потер переносицу.  — Черт возьми… Ладно. Добро даю. Но, — он приподнял палец, — обо всех своих шагах докладываешь лично и немедленно только мне. Группа в неведении. Особенно Краснов. Если твоя теория верна, он почует неладное быстрее пса. И если ты ошибся… — он не договорил, но в его взгляде повисла вся тяжесть последствий. — Есть, товарищ полковник! — отчеканил я и собрал папку. Выйдя из кабинета, уловил Злату. Она о чем-то оживленно говорила с Матвеем у кофемашины в конце коридора. Поймав мой взгляд, она чуть кивнула. План «кофе» был в действии. Оставалось дождаться, когда она незаметно подберет его стаканчик. Машинально взглянул на часы: 12:47. Сердце коротко и глухо качнулось в груди. Через час встреча с Анфисой. Тот же адрес. Тот же замерзший Байкал. Тот же разговор, который неизбежно перевернет всё с ног на голову. Провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него маску служебного напряжения. Не получилось. — Никита. Парень оторвался от стены, уставившись на меня вопрошающим, полным надежды взглядом. В его глазах читалась вся его короткая, исковерканная жизнь. Вся ненависть и вся боль. И та самая решимость, которая заставила его прийти к нам. — Пойдем, — кивнул я в сторону коридора, ведущего в лабораторию СК. — Сдадим твой материал сначала в нашей лаборатории, а потом… — я оглянулся, в коридоре не было ни одной живой души. — Заедем в одну частную. Оставим твой материал… на всякий случай.  Я заранее написал и распечатал постановление, без которого не имеют право производить забор биоматериала. Никита молча кивнул и пошел рядом, его шаги были такими же тяжелыми, как и мои. Мы шли сдавать его слюну. Слюну, которая, я был почти уверен, навсегда свяжет его с монстром. И с другим парнем, который, сам того не ведая, стал оружием убийцы. А у меня через час должна состояться встреча с женщиной, которая, возможно, знала о монстре больше всех нас вместе взятых. И которая смотрела на меня так, что я забывал, кто я и где нахожусь. Голова шла кругом. Но шаг был твердым. Осталось сделать последний рывок.