Submission

Они работают вместе двадцать четыре на семь. Тур, стресс, творческие  разногласия и их ссоры. Эти ссоры — не крики, а колкости, отдаление, молчание Кая, взрывы Майса, посты в социальных сетях. После одной из таких ссор Кай, бледный от усталости говорит не глядя на младшего: «Просто заткни меня. Надень блять намордник, хули».  Это стало началом чего-то большего, как бы абсурдно это не звучало. Первые сессии неловкие, технически несовершенны, но работающие на обоих. Это работало, и это был единственный аргумент, который устраивал и Диму, и Сережу. Они покупали веревки и все последующее не как секс-игрушки, а как реквизит.  — Это просто способ перезагрузки. Как медитация. Знаешь, можно использовать это как поиск вдохновения для нового клипа, — оправдывается Кай за них обоих после свершившегося ритуала.  Сексом они это не называют: терапия, ритуал, перезагрузка; бывали фотографии процесса для архива, которые впоследствии никуда не утекут.  Им и не надо называть это как-то, ведь это взаимовыгодно обоим. Ицков получает освобождение от собственного контроля и перфекционизма, а Дмитриев получает чувство нужности и уникальности, видя, что только с ним старший такой уязвимый.  Распад в мае, Сережа едет к Каю, ведь биф в интернете заебал, а сидеть со скривившимися губами в отвращении и читать сообщения в канале Кая, который строит из себя девицу с синдромом жертвы заебало еще больше. Майс трясется в такси по московским пробкам. Еще недавно они с Каем жили в одном отеле, но это было до ссоры, пока тот молча не собрал вещи, когда Майса не было.  Поездка оказалась долгой, из-за разряженных наушников, заблокированного Кая, но конечно же в ответ, после того как это сделал сам старший.  Только оказавшись в отеле, Майс встал в середине лобби, из-за чего симпатичная администраторша скучающе смотрела на него. Причиной стала мысль о том, что ни этажа, ни номера, где тот обосновался, он не знал. Созвониться с Каем невозможно, поэтому Сережа решил подойти к администратору. Дмитриев обаятельно улыбнулся, получив стеснительную улыбку в ответ.  Администратор накручивала прядку волос себе на указательный палец.  — Тут проживает Дмитрий Ицков. Не подскажете мне номер его люкса? — уверенно начал Майс, кладя локоть на стойку регистрации и подпирая рукой голову, игриво подмигивая.  — Это конфиденциальная информация, — без особого энтузиазма ответила девушка, тут же потеряв интерес, видимо надеявшись на то, что посетитель попросит ее номер телефона. — Думаю десять тысяч вам на карту могут исправить это, — лениво намекает Сережа, доставая из кармана джинсов телефон.  Девушка замолкает, пару секунд думая, не упуская возможности придумать в голове объяснение не исполнившимся ожиданиям, посетитель - гей, ведь не потешил ее эго.   — Возможно, и смогут, — короткий ответ и быстрая диктовка номера.  Майс скинул деньги и довольный пошел к лифту, заветный номер комнаты который все-таки он получил.  Простояв в лифте с минуту, Сережа успел поразмышлять о дальнейшем диалоге с Димой, если тот конечно будет у себя. Майсу и не терпелось побыстрее загладить конфликт, и не хотелось показываться сейчас на глаза Каю. Но Дмитриев стоял у двери Ицкова уже около минут пяти и все никак не мог постучаться. Нет, не гордость, с Каем всегда хотелось быть искренним и убрать эту напускную гордость.  Сережа выдохнул, постучался, на секунду зажмурился, но заставил себя открыть глаза, чтобы не выглядеть глупо. Но ни Кай, ни кто-либо еще не открыл. Второй раз Дмитриев стучался громче, и дольше, да так, что Ицков сам дверь распахнул. Дима смотрел на Сережу сузив глаза, ладонь лежала на проеме двери, закрывая проход внутрь, создавая весьма приятный вид на очертания тела Кая, хотя все-все мысли об этом у Майса улетучились, когда младший встретился с хмурым взглядом, который прожигал дыру. Сережа бы надел очки, но те благополучно забыты в уже его номере отеля. Оставалось только терпеть.  — Что приперся, неужели совесть замучила? — с нервным смешком спросил Кай, кривя уголок губы в усмешке.  Майс мысленно выматерился, все еще держа себя в руках, чтобы не толкнуть того и не начать высказывать все, что думает о постах, о позиции жертвы Кая, о тупых руках, которые сжимают ебучий проем двери, об уставшем, но родном лице. Пришлось выдохнуть и заставить себя забыть позорные мысли, особенно последние.  — Дим, бля, дай зайти и поговорим нормально, не так, как в Казани, — голос у Майса спокойный, старается не выдавать своего раздражения, которое появилось, стоило только Каю рот открыть.  — А если не дам зайти, толкать будешь? — напирает Ицков, намекая на недавнюю ситуацию, глазами находя ручку двери, сжимая ее рукой.  Закрыть дверь захотел прямо перед носом Дмитриева.  Майс сжал челюсть, глаза захотел закатить, как взгляд упал на комнату внутри, а точнее на кофейный столик, где лежал ноутбук, наушники. Видимо, Кай работал, а если работал, то отвлечься пытался, а значит, перегружал себя.  — Старше меня, а ведешь себя как ребенок, бля, — бормочет Майс, берет Кая за запястье, сжимает несильно, просто чтобы убрать с проема двери. Дима руку Майса стряхивает, но делает шаг назад, пропуская Сережу. Сам Ицков руки скрещивает на груди, горбится, отросшие волосы падают на лицо, пряча от чужого взгляда.  — Быстро ты тут обосновался, — Дмитриев пытается незаметно осмотреть комнату.  Куча разбросанных шмоток, мусор, на тумбочке рядом с зеркалом валялась декоративная, уходовая косметика. Можно подумать, что с Димой живет какая-то девушка, но все это принадлежало Ицкову.  — Говори, что хотел, и вали нахуй, — бросает Дима в спину Сереже, а сам садится полулежа на диван.  Если того не знать, то можно подумать, что Кай абсолютно спокоен, но Майс улавливает все нервные движения старшего: постукивание указательным пальцем по подлокотнику мягкой поверхности, взгляд в никуда.   — Дима, фак, мы оба устали от нас, постоянные концерты, еще и навалилась та ситуация ,— начал Сережа, подбирая слова, но все это выглядело как дешевое оправдание, по крайней мере для Кая.  — Мне не нужны твои дешевые извинения после цирка на сцене. Перед хуевой тучей людей ты толкаешь меня, не замечаешь, но во всем виновата усталость, — Кай закидывает ногу на колено, неконтролируемо покачивает ногой.  — А что ты хотел? Ты, сука, довел меня! Весь тур одни упреки, негатив в мой адрес! Ты видел, какой я был перед концертом, ты тоже был виноват в моем состоянии, — прикрикнул Сережа, проводя рукой по своему лицу, потирая переносицу двумя пальцами.  Он всегда был вспыльчивым, с возрастом это прошло, но Ицков умел выводить из себя.  — Одни упреки потому что я все тащил на себе, еблан. Я всем командовал, потому что тебе доверить ничего нельзя! — в ответ поднимает голос Дима, сжимая подлокотник пальцами, из-за чего ногти синеют.  — Так какого хуя ты тащил все на себе, если есть я! Мне не нельзя довериться, ты просто не хочешь этого делать. Ты бля просто трус, не можешь на меня положиться, а братом называешь, — Дмитриев делает резкий шаг вперед, сжимает руки в кулаках, но все еще стоит в метре от Кая.  Тупая злость на все, эта мания тотального контроля Кая постоянно становилась одной из причин крупных ссор. Сережу это качели ебали конкретно: Дима говорит, что доверяет, что младший для него самый близкий, да чуть ли не ебать дает себя, зато рабочие вопросы решать не дает, огрызается, бывало дело до драк доходило с синяками, что после оба пользовались тональным кремом Кая.  — Трус? — голос Кая срывается на хриплый шепот полный яда. — Трус это тот, кто не может контролировать свои эмоции и решает все кулаками, как последнее быдло. Ты разрушил все, что мы строили. Не только этим ебучим толчком, а своим хуевым поведением в целом.  В голове Димы бардак, он поднимает лицо вверх, бросает мимолетный взгляд на запретные пухлые губы, но тут же отдергивает себя, переводит взгляд на глаза Майса. Зрачки у того кажутся больше, чем обычно, будто хапанул меф перед тем, как прийти сюда и ебать мозги Диме.  Но Кай ждет пока младший сорвется, выдавливает ухмылку. У Ицкова уже левый глаз от нервов дергается, сердце бьется бешено, будто километровый забег пробежал. И все это вызывает в нем один человек — Сережа. — Я разрушил? — Сережа кричит надрывно, срываясь. — Это ты разрушил! Ты вынес эту хуйню на всеобщее обозрение, выставив себя ебаной жертвой. Мы могли решить это лично, по-мужски.  — По-мужски, ты сейчас серьезно? — Кай истерично смеется, и этот звук режет уши. — Какие нахуй мужские разговоры могут быть с тем, кто ведет себя как ребенок? Ты не мужчина, ты бля истеричка.  Это была последняя капля для Дмитриева. Для Сережи мужское достоинство было болезненной темой. Усугубило ситуацию странные взаимоотношения с Димой, снятие напряжения шибари, которое перерастало в совместную дрочку, и ебанутыми мыслями вне этого процесса о том, что Ицков явно красив, когда выглядит таким открытым и беззащитным, и вообще неплохо было бы его губы на вкус попробовать. В такие моменты Майс останавливал себя, потому что тема поцелуев со своим едва ли не кровным братом казалась недопустимой гранью, так еще и ужасно ванильной, что не входило в понимание «мужского» у Сережи.  Дмитриев хватает за плечо Ицкова, сжимает, тянет за футболку. Дима, не ожидавший этого выпада, стушевался, да и шансов как таковых у него сейчас не было. Весь нервный, не спавший из-за концертов и вечных подготовок, его реакция была притуплена.  Сережа насильно заставляет встать Диму с дивана, тот брыкается, до глупого даже укусить за предплечье пытается, пока Майс меняет положение руки, держа шею Кая.  — Вот видишь, опять, только и можешь, что решать проблемы ебучей силой. Докажи, что ты не животное! — последние слова Кай выкрикивает хриплым голосом.  Дима поднимает глаза на Сережу, касания, которые приносили удовольствие и умиротворение, теперь заставляли Ицкова чувствовать себя беспомощным. Рука на шее доставляла легкое покалывание, холод, двигаться стало трудно, хотя руки у Димы свободны, он просто не мог, не чувствовал себя, будто замерз, а время замедлилось на миг. Но этого хватило, чтобы ввести Дмитриева в ступор, который ожидал все это время отдачи в виде удара в скулу или толчка в грудь. Дима же ударил лбом об лоб Сережи.  Во-первых, эффект неожиданности, во-вторых — это первое, что пришло на ум побывавшему в прострации Диме. Для большего эффекта Ицков толкнул Сережу в грудь, на что тот пошатнулся, голову вниз опустил, держась за нее руками.  Но этого не хватило. Майс навалился на Кая, толкая его спиной к стене, прижимаясь к нему. Их взгляды встретились, молчаливая драка изнеможенных людей. Сережа не смог выдержать взгляд ясных глаз, поэтому развернул Диму лицом к стене в одно мгновение, прерывая зрительный контакт, оставшийся проигравшим.  Приложил Кая он сильно, скула заныла тупой болью, а скоро на этом месте расцветет зелено-фиолетовый синяк. Руки Кай положил на стену, не оттолкнуться когда Майс так давит, ведь тот  объективно массивнее Димы будет, но давление уменьшить можно. Сережа ладони на ладони Димы кладет, прижимается так, что старший стук своего сердца чувствует. Это и заводит Ицкова, приятной, ноющей пульсацией где-то внизу, но чувства противоречивы. Под Сережей тот будто в безопасности, но сейчас должен ощущать явно не это, наоборот — страх и паническое желание выкарабкаться. Как только Дима слышит и чувствует, как ему на ухо тяжело дышит Сережа, хрипло шепчет маты и оскорбления, то старшего откровенно ведет, хочется размокнуть, наорать тысячу «ненавижу», либо сделать так, чтобы Майс ближе прижался, либо самому потереться, попросить младшего ладони вниз на свое тело положить, или не тянуть и просить, умолять, а вместо этого получить кулаком уже в ноющую скулу.  — Ноги расставь, — хриплым шепотом приказывает Сережа.  И Дима расставил, джинсы неприятно натянулись на внутренней стороне бедер, где теперь обосновалось колено Сережи и давило на зону паха. Почувствовав, что член Ицкова напрягся, Дмитриев надавил коленом сильнее, злорадно хмыкнув. Дима был готов хоть под землю провалиться, сказать что-то, но его прервала рука, оказавшаяся на его лице, закрывая рот. В нос ударил резкий запах, ладонь у Сережи пахла дымом от сигарет, которые тот всегда курил. Ощущение чего-то привычного и правильного.  — Без слов, ладно? — шепчет Сережа, убирая ладонь со рта, давая воздуха старшему.  И это ощущение пропало. Майсу же слова мешали, заставляли терять контроль, будто заземляли, доставали все мысли о неправильности обратно, заставляли чувствовать липкое, вязкое отвращение внутри, растекающееся по всему телу. Чтобы снова этот контроль обрести, Сережа заводит руки Димы за спину, ладонью держит запястья, крепко, но не больно. Это движение было выверено месяцами их странной терапии. Ладонь легла именно так, как надо, чтобы старший всегда смог выбраться, но Сережа знает, что он не захочет. У Кая спина напряглась, лопатки выступили, красиво очерчиваясь под мятой футболкой. Дмитриеву хотелось укусить их, спонтанное желание почувствовать твердую кость и ткань футболки между зубов. Но тут взгляд Майса упал на профиль Кая, который выжидающе смотрел на него с приоткрытыми губами, языком играясь с пирсингом, будто знал, что за бардак и едва ли не животное желание вызывает в нем. Сережу замыкает, горло сжимает спазмом, несколько секунд он тупо пялится на Диму, мысленно давая и ему, и себе пощечину. Даже не хочется знать, какое тупое выражение лица у него было в этот момент, поэтому Дмитриев быстро мотает головой, сжимая запястья Ицкова, показывая так свое превосходство над ним в данный момент, а старший только весело хмыкает. У того явно язвительные слова на языке вертятся, но чтобы эти слова не звучали, Майс проводит носом по загривку, чувствует, что Кай дышать перестал, а после широко проводит языком по татуировке «viperr», в ответ только неровный вздох, который Кай попытался сдержать. Не получилось. У Сережи ухмылка широкая, приятно, а еще приятнее кусать загривок, осознавая, что на том же месте у него такая же татуировка, но только без своего укуса. Мысль об этом пьянила, но этого все равно было мало. Взгляд упал на футболку, слегка прилипшую к спине Кая от пота. Еще один слой, который надо было снять, чтобы добраться до сути.  Пальцы Сережи остановились у подола футболки, замерли, заставляя Диму затаить дыхание, но не перестать двигаться. Майс видел, как старший непроизвольно поддается назад, пытаясь ускорить процесс.  — Не двигаться, — приказным тоном шепчет Сережа, но ладонь под футболку запускает.  Проводит рукой по позвонкам снизу вверх, чувствует холод тела, мурашки, перемещается к ребрам, хочется сжать рукой, раздавить их, погладить, пересчитать и расцарапать, оставив на коже красные полосы. Кай кусает нижнюю губу, так его еще Сережа не касался, но это было приятнее, если сравнивать с тем, чем они занимались обычно. Теплота сильных и родных рук приятнее шершавых, иногда колющих веревок. Дмитриев ведет ладонь вниз, к низу живота, глазами следит за выражением лица Ицкова, чувствует, как пресс того напрягается, но как от огня руку убирает, перед этим сжав бок старшего, будто он тут переходит привычную им же выстроенную границу.  — Где? — в полной тишине раздается слегка нервный, но низкий голос Майса.  Проверенная схема — свести все к «сессии», сохранить ту грань правильности для Сережи, и Кай это будет делать, потому что по-другому не может.  — Там, в углу, — хрипло отвечает Дима, кивая на угол комнаты, куда и был повернут.  В углу упавший пакет с ненужным старым реквизитом, ножницами, и рядом валявшиеся джутовые веревки. Вдвоем они перепробовали много веревок из абсолютно разных материалов, но Диме нравился именно джут. Он не мягкий и тянущийся, как хлопок, а износостойкий, подходит для тугих фиксаций и вызывает в процессе ношения ощущение колкости. Сережа взял в руку веревку, в нос сразу ударил резкий землистый, немного пряный запах. Повернулся обратно к Ицкову, провел шершавой веревкой по его запястьям, которые онемели от статичного положения. После плавного движения Кая грубо потянули за плечо, развернув его и заставив встать на колени лицом к дивану. Это не было похоже на простой сеанс шибари, к которым привык Дима, скорее на суд, в котором он был ответчиком. И он готов был понести наказание, опустить контроль и ощутить, как тело расслабляется, а после такого приходит стеснение в груди и горле, прилив жара к щекам. Прямо как сейчас, когда тело расслаблено, но щеки горят, когда Майс стоит и смотрит сверху вниз.  — Раздевайся давай, я не буду помогать, — с издевкой приказывает Дмитриев, похлопывая ладонью по щеке Ицкова, чувствуя себя королем положения.  Но Сережа видит, что Кай проваливается в свою дымку, приводит в чувство, чтобы тот обратил внимание, он тут, и все внимание должно быть сосредоточено на нем. Он не повторяет приказ, вместо этого он молча, с ледяным спокойствием, сам начинает раздевать Кая. Футболку Майс не стягивает, а силой рвет ее через голову, не обращая внимания на то, больно ли старшему. Резко растягивает джинсы, стаскивает их до колен, после бросая в угол, оставляя Диму в одном нижнем белье.  — Сам без меня даже снять с себя шмотки не можешь, — бросает Майс, стоя над Каем и глядя свысока. — Даже из своей ебаной головы выйти не можешь. Я тебя должен возвращать сука. Сережа смотрит, наслаждается моментом, когда Кай в своем первозданном виде, когда рушится стена того, что старший упорно выкладывает по кирпичику, та мигом исчезает. В груди расползается то ли раздражение, то ли жалость. Дмитриеву хочется и дотронуться мягче, и встряхнуть Ицкова посильнее. Он вечно между двумя этими импульсами. Дима замер в ожидании первого прикосновения, когда мир для него уменьшится до одной комнаты, до одного человека. И вот пальцы Сережи скользнули по его шее, ноготь поцарапал горло, оставляя красную отметину под татуировкой, которая переплела их судьбы. Горло обхватили сильные теплые руки, голова Кая рефлекторно поднялась вверх, слабая улыбка, предназначенная Майсу, была проигнорирована. Первая петля легла на горло — не туго, но так, чтобы дыхание Димы сбилось и вдохнуть полной грудью было невозможно. Майс повел веревку вниз, по позвоночнику, рисуя линию вдоль всего тела, к поясу. Тело отзывалось мурашками у обоих. Сережа с осторожностью взял запястье Димы, обвил веревкой одну руку, затем другую, затягивая узлы с выверенной силой. Каю скрестил руки за спиной, связал их вместе. Дима вздрогнул, не от боли, а от того, что чужие пальцы задержались чуть дольше, чем нужно, и Сережа это заметил.  — Пошевели руками, — коротко попросил он, хотя тон вышел резче, чем Дмитриеву хотелось.  Но Дима понял, ведь это не было приказом, а проявлением заботы, из-за чего на душе стало очень-очень тепло и легко. Однако Кай слушается Майса, пытается пошевелить руками, только петли уже ограничивали каждое движение, оставляя лишь мнимую свободу и повод расслабиться, оставив молчаливое главенство младшему.  — Повернись, — сказал скорее для себя Сережа, помогая Диме.  Майс пропустил веревку через верхнюю часть груди, чуть ниже ключиц, отмечая про себя уже в который раз изящность тела Кая. Ицков вздохнул глубже, проверяя давление, ведь дышать становилось тяжелее, когда замечаешь изучающий и увлеченный взгляд, который предназначен ему. Дмитриев тем временем завязывал второй пояс, ниже, на уровне талии. Это как два кольца, два контура. Веревка впивалась в кожу, обещая оставить следы, и Дима смутно представлял, как они будут смотреться завтра. Далее самая сложная, но самая любимая часть Сережи. Он опускается на колени позади Кая. Ему нужно сделать так, чтобы Дима не мог вставать, но мог ползать. Проведя веревку от поясницы между ног, он соединил ее с узлом на запястьях. Затянув узел, Дима невольно подался вперед, оказавшись в устойчивой, но довольно унизительной позе на коленях. Любая попытка выпрямиться вызывала давление в паху и натяжение в руках, вместе с постыдным красным румянцем. Когда последний узел был затянут, Сережа отошел от Димы и оценил взглядом свою работу. Кай был окончательно обездвижен и прикован к полу, его спина выгнута под неестественным, но красивым углом. Дыхание у него учащенное, кожа под веревками покраснела. Сережа поймал взгляд Кая, влажный, умоляющий, полный стыда, смешанного с ожиданием. Не говоря ни слова, Майс устроился на диване. Он достал телефон, безразлично пролистал ленту новостей, потом включил камеру и сделал несколько снимков. Вспышка ослепила Диму, заставив его отвернуться.  — Красиво, — протянул Сережа, листая получившиеся снимки. — На память.  Дмитриев устроился поудобнее, закинул ногу на ногу. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Ицкова, ерзающим на полу. Джут колол его кожу внутренней стороны бедер, веревки на груди давили с каждым новым вдохом. Сначала Кай просто сидел, осваиваясь с новым положением своего тела. Потом едва слышно промычал, хмыкая, пытаясь привлечь внимание Сережи.  — Сережа, ну посмотри на меня, — прошептал Кай, его губы дрожали, будто бы ему было стыдно за саму просьбу.  Каю стало невыносимо одиноко.  — Как-то не очень убедительно. Попробуй еще раз, не мычанием, а словами, ты же их так любишь, — заметил Дмитриев, голос прозвучал лениво, с наигранной задумчивостью.  Кай замолчал, но сделал несколько неуклюжих движений, подползая к дивану на коленях. Уперся лбом в колено Майса. Жест капитуляции.  — Ну посмотри на меня, — проскулил Дима, зная, что Сережа любит, когда просили его внимания.  И Кай словно любвеобильный щенок, за это одновременно стыдно и пьянит до мурашек. Майс медленно опустил руку, запустил пальцы в темные волосы старшего и зафиксировал его голову на месте, даже не глядя. Кай мотнул головой, недовольно выдыхая.   — Сука, ну Сережа, — протянул Дима, растягивая слова в жалобе.  — Конкретней, Дим. Словами через рот, как умеешь, — с усмешкой надавил Дмитриев, понижая тон голоса.  Майс решил поиграть с Каем. Он не планировал заходить дальше. Просто проверить, насколько старший послушен и прощупать рамки дозволенного. И вот, Сережа с насмешливым вздохом потянулся к пряжке своего ремня. Металл звонко щелкнул в тишине комнаты. Не спеша растягивая пуговицу на джинсах, Сережа наблюдал, как замирает Дима, глядя на это простое действие. Сережа играет с огнем, по крайней мере сейчас он не думает о последствиях, о неправильности, но почему-то звук шуршания джинс и щелканья от удара пряжки ремня раздражает.  — Руки надо развязать, иначе я не смогу помочь, — сглатывая, просит Дима, голос его хриплый из-за давления джута на горло.  Слова Кая выбивают Майса из мыслей, заставляют обратить внимание на него и поспешно кивнуть. Рядом все также лежал пакет, тот, что Сережа удачно бросил вначале на диван, когда доставал джут. Из пакета торчали ножницы, которые теперь оказались в ладони Дмитриева. Ножницы щелкнули в руке, лезвие скользнуло под веревку на запястьях. Точный разрез, и петли, державшие руки вместе, ослабли. Сережа отложил ножницы и принялся руками размывать оставшиеся витки, но не до конца, оставляя джут узором лежать на предплечьях и запястьях. Кай выгнул голову так, чтобы хоть немного увидеть, как Сережа снимает веревки с запястьев, замечая, что ладони того подрагивают. Дима открыл рот, сделал легкий вдох, но сразу же плотно сомкнул губы, понимая, что не сможет подобрать нужный момент для вопроса о самочувствии младшего.  Майс закончил с руками, приступая к ногам Кая, при этом оставляя витки на бедрах. Дима адаптировался к онемевшим рукам, он с трудом пошевелил пальцами, разминая их. Пока Ицков привыкал к своей вернувшейся подвижности, Майс снова распластался на диване, прикрыв одной рукой лицо, а вторую держа на спинке самого дивана, ноги широко расставив, словно под место для старшего. У Кая с такого вида перед ним весь пыл поубавился сразу, зная младшего, сейчас тот может быть в любом настроении. Кай кладет свою голову на чужое колено, пробуя, не оттолкнет ли. Онемевшие пальцы едва слушались, поэтому руки он положил на бедра Майса, словно признавая его власть, больше, чем хотел бы сам. Услышать вздох Сережи было будоражаще, кожа покрылась мурашками, а сердце стучало сильно. Кай мог только предполагать, что именно сегодня придет в голову Майсу, что на этот раз тот посчитает правильным вариантом развития их отношений. На удивление Ицкова, младший кладет ладонь ему на лицо, гладит большим пальцем по щеке. Майс нажимает на нижнюю губу, проникает внутрь. Давление стало сильнее. Дима не хочет препятствовать, молчаливо разрешая властвовать, он открывает рот шире, языком нащупывая шероховатый палец Сережи. Ицков издает гортанный стон, ловя взгляд Майса, который был заворожен этими звуками и действиями. Рука Кая двигается к паху, накрывает его, ремня уже нет, так Диме намного легче. Он чувствует, что тело Сережи напряжено, почти также как и его собственное. Дмитриев убирает палец изо рта, размазывает слюну по лицу старшего, делает это демонстративно медленно, наслаждаясь притупившимся дыханием Ицкова. Быстро хватается за темные корни волос Кая, прижимает того к паху. Ему бы следовало остановиться именно здесь, но он не хотел. Вырывается тихий стон на грани с шипением. Майс смотрит на татуированное тело, которое так красиво облегали оставшиеся веревки, выгнувшуюся спину, полный обожания взгляд, который говорит, что сделает все, стоит лишь Сереже сказать. Дима трется носом о ширинку, руками, обосновавшимися на коленях, помогает себе ее расстегнуть. Мажет языком по черным трусам, виднеющимся из-под джинс. Каю хочется себя потрогать, ведь оставшиеся джуты все еще давили на определенные части тела, а предстоящие оральные ласки только сильнее заставляли возбуждаться. Дима привстал на колени, руки запустил под футболку младшего, торс оказался горячим и твердым, хотелось снять ткань. Кай не успел. Сережа провел стопой по паху Димы, несильно нажал на выпуклость, помассировал — это как наказание за нарушение границ. Не ожидавший такого, старший резко кладет кисти на собственные колени, сжимает их. Слишком неожиданно, член из-за долгой эрекции неприятно пульсирует, после действий Сережи, будто еще распыляя.  — Я разве разрешал лезть куда-то без моего разрешения? — хриплым голосом командует Майс, продолжая ласкать Кая. Внутри него все поехало. Не от желания, хотя оно было. От сумбурности, неправильности, но почему-то «неправильное» приносило удовольствие. Вот так трогать Кая, смотреть, как изнемогает, лишь бы ухватиться рукой за него.  — Я просто хотел тебя раздеть, я давно едва ли не голый, а ты, — отвечает Дима, исподлобья смотрит на Сережу, но резко теряет весь свой запал. — Извини.  Майс ерошит волосы Кая, как бы подгоняя начать старшего, пока в нем все еще есть это разрушительное принятие и временные оправдания для себя. Дима действует медленно, сохраняя зрительный контакт. Орального секса у них никогда не было, да вообще секса не было. Ицков старается достать член Майса, тот помогает, привставая, чтобы старший стянул низ одежды до колен. Дима замечает пятно предэякулята на трусах, а потом и на самой головке. Впервые он может так в открытую рассматривать член Майса. Аккуратная головка, да и размер больше, чем у Кая, но старшего это не задевало, скорее возбуждало. Приятно щекотало в груди, зная, что член у Сережи встал именно из-за него.  Дима никогда оральным сексом не занимался, по крайней мере, приносили удовольствие ему, а не наоборот. Даже тут Сережа стал исключением в его жизни. Спустя вечность для обоих, одна рука Ицкова находит место на чужом бедре, поглаживая нежную кожу, вызывая мурашки во внутренней ее стороне. Вторая рука кладется на член, несколько движений кулаком вверх-вниз, размазывая естественную смазку. Волнительно, особенно когда на тебя так внимательно смотрят, будто едят глазами. Кай берет в рот головку, языком обрисовывает уретру. Пытается втянуть итак впалые щеки. Все это дается старшему тяжело, но стоит только посмотреть на Майса. Приоткрытый рот Дмитриева и резкие вздохи кружат голову, хочется смотреть, как Сережа перестанет дышать, стоит только взять хотя бы половину длины. Все для того, чтобы увидеть улыбку удовольствия младшего. Он помогает себе правой рукой, сжимает основание, пытается насадиться глубже. В горле сухо, вырывается кашель, а на уголках глаз скапливается влага. Сам Сережа мечется. Хочется и прекратить мучения друга, и хочется надавить на голову, заставить подавиться, взять глубже. Поэтому он старался не трогать Кая, не доставляя еще больший дискомфорт ему, держась за края дивана.  — Да, вот так, насадись поглубже, — со стоном шепчет Майс, зная, что старшего от такого ведет, а после он сам от своих слов будет рот мылом мыть. В ответ Дмитриев получает хмыканье, и еще одну попытку взять член во всю длину. На этот раз Сережа не выдерживает, кладет руку Диме на макушку, надавливает несильно, но так, что старший едва не поперхнулся. Воздуха не хватает, к горлу подкатывает спазм, но Ицков терпит до конца. Он поднимает красные от слез глаза наверх, встречается с голубыми глазами Сережи. Но взгляд у него где-то далеко, остекленевший, будто смотрел сквозь Диму. И тут что-то щелкает. Либо это отчаянная, жертвенная покорность во взгляде Кая, либо осознание, что все пойдет не так, и Дима навредит себе, просто чтобы не разочаровать. Мысль, что старший так себя мучает, делает это еще более неправильным, грязным.  — Стой. Прекрати, — хрипло вырываются слова у Сережи. Его рука резко убирается с головы Кая.  Он отодвигается, едва ли не вжимается в стенку дивана, член выскальзывает изо рта Димы с хлюпающим звуком. Кай, сбитый с толку, вытирает слюни тыльной стороной ладони, потирает глаза, чтобы смахнуть пелену с глаз. Он не похож на того, кто ужасно терпел, судя по блеску в глазах, Диме нравилось.  — Чего, ты же почти закончил, — хрипит Ицков, но после откашливаясь выравнивает тон голоса.  — Я сказал, что хватит. Ты себя насиловать собирался ради чего? Чтобы я доволен был? — Майс встает с дивана, его руки слегка дрожат. Он старается не смотреть на Диму, который, оперевшись лбом на диван, старался отдышаться.  Его тон голоса это странная смесь злости и чего-то похожего на заботу. Дмитриев не дает опомниться Каю, как хватает его за предплечье и поднимает на ноги. Ноги у Димы подкашиваются, он шатается, но Сережа крепко держит его, почти неся на себе.  — Бля, ты ебанутый, куда? — Кай упрямо пытается достучаться до Майса.  Сережа не отвечает, глазами находит нужную ему дверь. Он почти вталкивает его в ванную комнату и захлопывает ее. Источником света было только зеркало. Яркий холодный и немного зеленоватый свет слепит глаза, контрастируя с прошлым теплым освещением. Кай щурится, его отражение в огромном зеркале с подсветкой над раковиной выглядело разгоряченным, несобранным, нуждающимся, кажется ему каким-то не своим и постыдным. Сережа подводит его к раковине, становится сзади.  — Посмотри на себя, разве тебе не противно сосать словно шлюха? Это бля неправильно, — тихо говорит Майс, внутри все сжимается от собственных слов. Сережа никогда не считал Кая таким, он просто хотел защитить. Наставить на правильный путь.  Дима цепляется пальцами за холодный камень, теряясь, он не способен рационально мыслить, не сейчас.  — Зачем ты говоришь мне это, когда сам едва ли не просил меня взять твой хуй за щеку, — саркастично перебивает Кай, хочется уколоть больнее, хочется показать правду, которую сам человек и не видит. — Или может я тебя насильно заставлял терпеть мои слюни? Дмитриев, определись.  Слова Кая повисли в воздухе, острые и безжалостные. Сережа стоял сзади, его дыхание, ранее едва выровнявшееся, теперь срывалось. Он смотрел не на Диму, а на его отражение. На того, кого только что пытался унизить, чтобы не признаться в собственной порочности, трусости.  — Ебанутая дура, я за тебя переживал, Дим. Думал, что подавишься, и я не терпел, ни хуя правда не наслаждался, — резко, с бравадой отвечает Майс, хотя голос дрожит, понимая, что сам себя на слабо берет.  Кай наигранно приподнимает брови, будто верит его словам. Голой спиной льнет к груди Сережи. Ладони заметно устали опираться на твердый камень, поэтому Дима берет чужие руки, которые находились между ним, и сам создает подобие объятий. Майс замер. Инстинктивно старался не двигаться, но тело сдалось, расслабилось в этом минутном состоянии покоя. Это было хорошо. Настолько, что хотелось оттолкнуть. Но вместо этого пальцы чуть задрожали и, как назло, сами сжились сильнее. Ицков чувствует, как Сережа спиной прижался к нему, давая долгожданную теплоту. Это ощущается до тошноты правильно. Если бы не холодный зеленоватый свет в ванне и не весь предыдущий разговор, то Кай был готов поклясться, что это были лучшие несколько минут с ним. Но всему суждено кончаться — Ты так держишь меня, будто боишься отпустить, — тихо, почти шепотом говорит Дима, прикрыв глаза. Он представляет, что будет после этих слов.  Майс дергается, пытается убрать руки, но Кай перехватывает одну ладонь, мягко, без давления. Он не даст ему убежать, перейти к физической силе.   — Нет, оставь это, Сереж, — Кай наклоняет голову, глядя на их отражение в зеркале. — Скажи мне, что это значит.  — Ничего, просто расслабился. Случается, — сквозь зубы оправдывается он.  Кай усмехается, не зло, а будто знает чуть больше, даже чем сам Майс. Он проводит пальцами по предплечью, внутренней кисти руки, вызывая мурашки у Дмитриева.  — Случается? У тебя руки весь вечер дрожали. Но стоило мне притронуться к тебе, и ты успокоился, — едва ли не на ухо шепчет Дима, прижимаясь чуть сильнее. Он ходит по тонкой грани, с которой скоро упадет в яму. Но этого Ицков и ждет, но потащит за собой и Дмитриева. Сережа снова пытается отстраниться, ведь Кай его не держит, но тот все равно останавливает его легким движением руки.  — Выслушай меня. Я не прошу тебя признаться в чем-то, — шумный выдох, а после глубокий вдох Кая. — просто скажи мне правду. Мне. Себе. Одну маленькую правду.  Дмитриев смотрит в зеркало, старается видеть Кая только через него, ведь так легче. Он глядит на его острые плечи, на то, как Дима будто впитывается в него. И от этого по всему телу волну злости, страха, влечения.  — Я сказал, отстань. Перестань додумывать, допытываться, — хрипло произносит Майс.  Кай чуть поворачивает голову, достаточно чтобы коснуться своим лбом виска Сережи.  — Или ты боишься, что скажешь то, что и так делаешь? И хочешь, чтобы я верил, что тебе «противно»? — без прежней мягкости, но выверено и тихо говорит Дима.  Сережа шумно вздыхает, весь сжимается. Это слово попадает куда-то очень глубоко в его суть.  — А тебе не должно быть похуй? Это не твое дело, что мне, — начинает Майс, понимает, что начинает раздражаться, но его перебивают.  — Не должно, это и меня касается, — ровно отвечает Кай.  По его тону голоса слышно, что это не упрек, а факт. Сережа открывает было рот, но Дима продолжает, расшатывая еще больше их мимолетное спокойствие.  — Ты меня останавливаешь, будто боишься, что мне больно будет, но потом будто специально пытаешься сделать больно словами, — уверенным тоном говорит Ицков, ведь убежден в своей правоте и правде. Он отворачивается, смотрит в зеркало.  — Определись хотя бы для себя. Ты меня защищаешь? Или наказываешь? — произносит он, встречая в ответ молчание.  Пауза. Натяжение, как перед привычной дракой. Такое, что воздух будто скребет кожу. Сережа сжимает челюсть так, что та хрустит. Но не отвечает. Руки кладет на раковину, между Каем, заставляет того повернуться лицом к нему. И это его ответ, который Дима видит.  — Или ты просто не выдерживаешь, когда я прав? — спокойно, холодно, почти вызывающе утверждает он. Знает, что Майс в том состоянии, когда ни признать это не может, ни отступить.  — Заткнись! — резкий, громкий крик сорвался со рта Сережи.  Руки, лежавшие на раковине, немедленным движением схватили Кая за плечи, с силой, от которой кости немного хрустнули, а копчик больно прижался к ледяной поверхности, и Дима ахнул от неожиданности.  — Ты ничего не понимаешь, но хочешь правды! — голос Майса был чужим, сиплым от ярости, направленной внутрь себя.  Он не нашел слов. Вместо них двинулся вперед, грубо прижимаясь всем телом к Диме. Его жестокость, его возбуждение все это сейчас было ни о желании, а о власти, боли, разрушении. Сережа ловит взгляд Димы: наглый, явно довольный собой, что вывел его. От этого пальцы сжимаются на плечах Кая сильнее, а после Майс резко поворачивает его спиной к себе. Лишь бы не видеть эти бесстыжие голубые глаза. Руки Сережи, быстрые и решительные, опускаются вниз, проводя ладонями по голой спине, очерчивая татуировки Димы. Дмитриев опускается вниз, и тут же, прежде чем Ицков успевает вздохнуть, ладонь Сережи шлепает по его ягодице. Резко, звонко, с явным намерением доставить боль и оставить синяки. Дима вздрагивает, и едва не издает жалкий всхлип, который ему удалось заглушить своей ладонью. У Сережи появляется явная ухмылка на лице, когда он видит, как старший опускает голову вниз. Но нет, Сережа хочет видеть все эмоции на лице Димы. Он хватает челюсть Кая свободной рукой, сжимает ее, поднимая наверх, заставляя того смотреть в зеркало. Не давая Диме опомниться, он бьет его ладонью по другой ягодице, только сильнее, чем в первый раз, вызывая жжение в этом месте и отклик внизу живота у старшего.  — Ты ведь хотел правды, получай, — прошипел Сережа ему в ухо, его дыхание было прерывистым. — Это ты заставляешь меня чувствовать себя уродом. И я ненавижу тебя и себя за это.  Еще один звонкий удар по ягодице. Майс наблюдает, как искажается лицо Димы от боли и удовольствия. Наблюдает, как округляется его рот, как Кай издает немые стоны, а спустя несколько секунд поднимает глаза на зеркало и сам начинает ухмыляться уголками губ, в точности копируя мимику Сережи. Майсу этот взгляд одновременно нравится и раздражает. Чтобы побыстрее стереть его с лица Ицкова, он скользит ладонью от челюсти к шее, сжимает ее. Когда слышит сдавленную попытку вздохнуть, руку убирает, кладет ее на грудь Димы, чувствует быстрый стук сердца, такой же, как у него самого. Носом проводит дорожку от ключиц к шее, взгляд встречается с покусанными синеватыми губами и кольцом на нижней губе. Но Кай быстро отворачивает голову, на что Майс был ему впервые за день благодарен. Теперь одной рукой он прижимает его поясницу, заставляя прогнуться, другой сжимает ягодицу.  — Смазка есть? — резко, но с еле скрываемым интересом спрашивает Сережа. Ни один из предполагаемых ответов Димы, которые строились у него голове, ему не нравился.  — Там, в душе. Если банка лубриканта не закончилась, — напряженно выдохнул Дима, следя за реакцией Сережи через зеркало. Еще один такой всплеск эмоций от него он не переживет, сохранить спокойствие во второй раз точно не сможет.  Майс кивнул, шагнув к кабинке душа, оставляя Кая на несколько секунд. За это время в его голове столько разных мыслей прокрутилось, кулаки сжались, а на лице каждую секунду менялись эмоции. Сережа хотел бы спросить, зачем Диме смазка вообще в душе нужна, зачем привез в отель, и еще кучу вопросов, из-за которых Дмитриева точно бы назвали ревнивым человеком. Таким себя он не считал, уж точно не в сторону Димы.  Звук щелчка от крышки лубриканта кажется оглушительным. Сережа стоит сзади, выдавливает себе на пальцы холодную жидкость.  — Расслабься, иначе будет больно, — его приказ звучит уверенно, но он говорит это для себя, успокаивает себя.  Майс кладет одну руку на спину Димы, проводит ладонью по ней. Он старается действовать уверенно, не колеблясь приспускает черные боксеры, а мокрыми пальцами от смазки круговыми движениями проверяет вход. У Сережи это происходило нервно, если сравнить с Каем, который лишь иногда шумно вздыхал из-за отзывавшегося внизу холода от лубриканта. Ведь Ицков знал, чего ждать, когда-то сам себе объяснил, как дышать, как расслабиться, изучая свое тело.  Когда первый палец наполовину оказался внутри, Кай вытянулся, как струна. Он был готов к этому, глядя в зеркало на свое лицо, искаженное смесью боли и стыда от своего возбуждения. Голова Димы резко пустеет, когда Сережа собственным членом прижимается к его бедру - это заставляет почувствовать себя желанным, а тело выгнуться навстречу, автоматически расслабляя мышцы сфинктера. Майс, увидев, что Кай сам насаживается, начал двигать пальцем внутри, чувствуя, как стенки того расслабляются. Его бесило, что пальцев мало, мало контакта. Хотелось заткнуть эту тянувшую пустоту внутри. Это нетерпение заставило Дмитриева наклониться к Ицкову, отвлечь его внимание укусом, поцелуями в шею, заставляя Кая после каждого такого контакта поднимать плечи. — Не зажимайся, — шепчет он в ухо, сдерживая полный насмешки тон голоса. Коленом расставляет ноги Димы шире, рукой проходит по выпирающим ребрам и впалому животу, направляя ее ниже. Прикрыв глаза, Сережа двигался на ощупь, не опираясь на вид из зеркала. Первое, что он смог определить, это то, что у Кая много смазки, которую он размазал по головке обрезанного члена. Майс двинул кулак вниз, сжал у основания и сделал пару ритмичных движений, чтобы дать старшему забыться. Вторая рука, второй палец. Дима был не готов - жжение и растяжение, и вместе с ними слабая, мерзотно-приятная дрожь, от которой Кай не против сам себя ударить. У Димы подкашиваются ноги. Он стонет, закусывает губу. Поднимая взгляд, видит, как Сережа смотрит на их отражение, на изгибы его тела, на то, как двое пальцев уже скрываются внутри него, и это все выдает у Майса жадность и нетерпение. Стон Ицкова вызывает мурашки на коже младшего, заставляет взять и развести два пальца внутри тугих стенок, провоцируя идентичный стон. Кай вздрагивает еще сильнее, коротко, резко, будто ток пошел по позвоночнику. Плечи его подрагивали, а дыхание сбивалось. Дмитриев ухмыляется, ему кажется, что Дима слишком чувствительный к его касаниям. Он двигает пальцами глубже, ища простату, и дрожь усиливается. Кай судорожно цепляется пальцами за край раковины. Сам неловко смотрит вниз, пряча глаза. Сережа толкует это по-своему.  — Тебе так нравится, да? — выдыхает он, наклоняясь ближе к шее, его голос становится ниже и грубее.  Дима невнятно качает головой, он хотел бы сказать, что спину сводит, что ноги не держат, но Майс принимает это за подтверждение. Ладонь Дмитриева перекатывается по боку медленно, уверенно, и Диму снова трясет. Сережа хватает его за бедро, пальцы впиваются в кожу.  — Что ты так трясешься? — спрашивает он, голос младшего звучит так, будто он искренне доволен тем, что довел Диму до такого состояния. Будто это его заслуга.  — Я… я не дрожу от этого. Мне просто холодно, — стыдливо отвечает Кай, сейчас он чувствует себя идиотом, он должен был потерпеть, но тело подвело.  Сережу эти слова выбили из равновесия, короткое, тихое «блять» растворяется в тишине. Мгновенный страх сковывает тело, в голове мысли о том, что это он сейчас сделал больно Каю. Он отдернул пальцы со входа так быстро, будто боялся причинить боль.  — Мог бы и сказать. Я что, экстрасенс? — раздраженный тон голоса, который он контролирует, чтобы скрыть мягкость и свою растерянность.  Он разворачивает Диму к себе лицом, рукой держит за поясницу, крепко и надежно. Находит руку старшего, берет за запястье, сама рука кажется ледяной, а кожа приобрела бледно-синий оттенок с выделяющимися на коже сосудами.  — Значит, в душе продолжим, — строго командует Майс, злясь на себя за то, что показывает Каю свою слабость.  Дима быстро кивает, сдерживает нервный смешок от неловкости, он ждал не такой реакции. Сережа тянет за холодное запястье, Кай почти падает вперед, спотыкается, эхом раздается глухой звук удара тела о плитку. Но младший успевает удержать его, поднимает за подмышки тело, которое теперь кажется ему жалким, ставит в душ рядом с собой.  — Я не инвалид, могу и сам, — язвительно отвечает Дима, прижимаясь спиной к плитке. Они близко, и пространство слишком тесное. Хотя насчет последнего Кай был неуверен, теперь они с Сережей были неимоверно близки, вспоминая, где побывали пальцы младшего.  Майс игнорирует Кая, попадаться второй раз в капкан из его слов не хотелось. Он вертит смеситель, настраивает горячий душ, а сам снимает с себя футболку, не дав ранее этого сделать Каю, слишком интимно, будто это все серьезно. Повернув голову к Диме, стало видно, что тот немного расслабляется и согревается. Кожа его краснеет, от тела и воды идут клубы пара, мышцы плеч заметно опускаются. Незаметно для себя Сережа выдохнул с облегчением, но все еще хмурый и злой на себя. Но Кай уже согретый, с прилипшими мокрыми волосами, ровным дыханием. Он поднимает измученные голубые глаза, но очень внимательные. Смотрит снизу вверх. Кай делает шаг вперед. Всего один шаг, и становится так близко, что их дыхания смешиваются. Майс напрягается, будто его ткнули в больное место.  — Недавно весь синий дрожал, а сейчас меня едва ли не лапаешь, — бурчит он глухо, но голос звучит иначе. Не зло, скорее потерянно.  Кай поднимает руку медленно, так, словно приручает дикого животного. Он кладет теплую ладонь на грудь, сам замирая, не дыша, будто впервые касается Сережи, и смотрит прямо в глаза.  — Сережа… — говорит тихо, но как всегда уверенно. Та нотка, от которой Майс всегда отключается.  Кай сглатывает, собираясь с силами.  — Тебе нормально? С этим, со мной, — мягко, не давя, прощупывает почву Ицков.  Кай не торопит его, знает, Сереже лучше дать право выбора, контроль, сделать подушку безопасности для младшего. Тогда вероятность, что тот согласится и это не перерастет в очередную стычку, намного меньше.  — Ты предлагаешь? — делая акцент на втором слове, спрашивает Майс, после ухмыляясь.  Хотя он чувствует ответ заранее по тому, как Кай прижимается бедром к нему. Дима кивает, наклоняется ближе к нему, поднимаясь на цыпочки, ладонь на чужой груди сжимает в кулак.  — Хочу тебя, — голос хриплый, просящий.  У Сережи перехватывает дыхание, мокрые волосы Кая щекочут шею, вода с душа падает на сухую кожу, делая ее влажной, пока Дима прижимается к нему.  — Не играй со мной, не пытайся давить, — выдыхает Сережа, но это не «нет». Это страх или попытка переиграть Диму.  И Кай это понимает. Поэтому делает то, что снесет голову окончательно и ему, и Сереже. Он прижимается лбом к груди, пытается вдохнуть чужой запах, но получается уловить только влажность. Дима поднимает голову, смотрит на него снизу вверх так отзывчиво.  — Я не давлю, — шепчет Кай. — Я прошу.  Уголки его губ поднимаются, затем он прислоняет губы к груди. Благоговейно, нежно. Так, как никто никогда к Майсу не прикасался. Сережа застывает, когда видит это. Глаза не могут не видеть столь противоречивые действия, отсутствие одежды и посыл в целом. Он не знает, куда деть руки, смотрит на стену из плитки, лишь бы не встречаться взглядом. Мышцы живота подрагивают в том месте, куда Кай прижимает губы. Он не дышит пару секунд, будто это прикосновение заклинило что-то внутри, вывернуло наружу.  — Дима… — вырывается глухо, будто Сережа сам удивлен, что произнес это имя.  Дима слышит, как у него меняется тембр, не угрожающе, а слишком честно. Слишком близко к тому, чего младший терпеть не может: слабость. Кай поднимает голову медленно, будто опасается спугнуть. Ладонь на груди Майса скользит чуть ниже, исследуя. Пальцами он чувствует бешеный, неровный пульс. Ицков замечает, как Сережа сглатывает, как напрягается шея, будто он удерживает себя от того, чтобы схватить его за плечи и прижать или оттолкнуть. Кай тянется еще ближе, своим телом подталкивая его к стене кабинки.  — Я хочу тебя, — повторяет Кай, ниже, тише, ближе к коже.  Сережа резко втягивает воздух, пальцы на бедрах Кая сжимаются так, будто он боится, что тот исчезнет. Он наклоняет голову, цепляя взгляд Димы. Майс уже открыл рот, чтобы возразить обратное, но Ицков делает простую вещь, поднимает его запястье и кладет его руку себе на талию. Не тянет руку ниже, просто дает прикоснуться к голой коже. Сережа смотрит на свою ладонь, так будто видит ее впервые. Пальцы сами сжимаются, вцепляясь в косточки таза.  — Хочу, чтобы ты меня трогал. Чтобы ты… — он осекается, но взгляд у него прямой, решительный. — взял меня.  Майс сжимает губы в полоску, вздыхая прикрывает глаза. Затем делает шаг сам, притягивая Кая за талию так резко, что телами сталкиваются, и Сережа глухо выдыхает в его шею, не касаясь губами, ведь контролирует себя до последнего сантиметра. Вода льется вдоль их тел, падает на глаза, мешает видеть четко. Рука скользит по пояснице вниз, ладонь поднимается к ребрам, к влажной коже, к животу. Майс еле ощутимо надавливает, проводя линию вниз.  — Возьми меня, Сережа, — хрипло просит Кай, на последнем слове голос ломается.  — Блять, — у Сережи срывается короткое рычащее ругательство.  И он будто перестает себя сдерживать. Сжимает бедра Димы, прижимает его спиной к стене душа, не грубо, но так, что Диме перехватывает дыхание. Рука его скользит ниже, обхватывает стоящий член, большим пальцем обводит головку. Кай прогибается, едва заметно, но достаточно чтобы ответить без слов. Он снова поднимается на цыпочки, руками держась за плечи Сережи.  — Можешь, пожалуйста, — жалобно шепчет Ицков.  Дмитриев обнимает рукой разморенное тело, прижимает плотно к себе. Второй обхватывает свой эрегированный член, вместе с членом Кая. Двигает ей медленно, разнося капли воды по ним. Оба выскальзывают из ладони, движения смазанные. Давления не хватает, особенно, если сравнивать с тугим входом, что сжимал пальцы Майса совсем недавно. Сереже остается только прижать Диму к холодной плитке. Кай вскидывает голову, коротко вздыхает из-за отсутствия прикосновений к члену. Майс подцепляет его под ягодицы, сильные пальцы впиваются в мокрую кожу, и одним резким движением поднимает его вверх. Тело Димы автоматически поддается, ноги сами обвивают талию Сережи, цепляясь за него, притягивая ближе.  Ладонь Дмитриева раздвинула ягодицы. Пальцы нашли растянутый вход, два пальца зашли слишком легко. Майс проталкивает третий - уже не так легко, но тоже не натужно. Кай сжимается внутри, ногтями впивается в спину Сережи, губу закусывает. Он в предвкушении. Когда чужие пальцы находят простату, Дима открывает рот в форме буквы «о», издает немой стон. Майс на это смотрит с желанием, как на запретный плод, хочется быстрее взять, присвоить себе. Пальцы быстро покидают нутро, теперь вместо пальцев в колечко мышц тычется горячая скользкая головка, сбивая столку своим жаром Кая, и ловко преодолевает барьер, скользит внутри, растягивая его под себя, заполняя собой. Диме нравится чувствовать внутри Сережу, чувствовать надежный захват рук и медленные толчки, которые ускоряются, стоит только старшему сделать шумный вдох. Сердце стучит где-то в горле, во рту все время скапливается вода, и Каю приходится глотать ее. Прилипшие волосы и глаза, в которые постоянно попадает вода, мешают четко видеть, оставляя размытые линии зеленого света.  — Только ты, — вырывается у Кая слишком честно. — Только с тобой.  Это не передать действиями, это надо сказать. И Дима сказал. Сережа застывает в нем, будто слова Кая могли его ударить. Мгновение он просто смотрит на Ицкова, слишком близко, слишком открыто и честно, чтобы мозг успел выстроить защиту. В глазах что-то темнеет. — Не говори так, — выдыхает Майс, почти рычит.  Но он не останавливается. Наоборот, толкается глубже, сильнее, пытается вытеснить сказанное из удушливого воздуха. Пальцы впиваются в бедра так, что завтра останутся синяки. Майс двигается быстрее, резче, чем планировал, чем позволял себе до этого. Эти слова сняли с него последний тормоз.  — Бля, Дим, не говори такое, когда я внутри, — глухо срывается с него.  С Димы срывается протяжный стон, за свои слова становится стыдно, но эти мысли быстро выбивает головка члена, которая проходит ровно по простате, а ладонь Сережи правильно стимулирует член. Тело напряглось, сам Кай сжался, дыхание у обоих участилось. Несколько секунд и Ицков выгибается, сжимается внутри, жмурится, достигает разрядки. Он тянется губами к губам Сережи, всего один поцелуй, чтобы почувствовать себя на небесах, ощутить тепло и сухость чужих губ. Но Майс даже в этом состоянии рефлекторно поворачивает голову, и Кай мажет губами в скулу, оседая в сильных руках. Сережа достигает кульминации вторым, ускоряется, когда слышит стон, чувствует, что вход сокращается, как сладко-приятно стенки давят на член. Кончает прямо в Диму, от этого и стыдно, и ужасно приятно, становится в тысячу раз теплее. Голову кладет рядом с шеей Кая, чувствуя себя невыносимо хорошо, еле держит себя на ногах.  Дима выдыхается так резко, будто из него выбили последние силы, и просто падает вперед, но Майс успевает поймать, обхватывает под ребра, придерживает, не давая осесть на холодный кафель. Они оба тяжело дышат, обессиленные и мокрые.  Сережа почти механически включает душ, теплая струя проходит по их телам, смывая дрожь, остатки напряжения. Пара быстрых рефлекторных движений, и они уже вымыты. Майс вытирает его полотенцем сам, не спрашивая.  — Не вздумай отключаться тут, — устало ворчит Сережа.  Кай что-то тихо бормочет, уже наполовину проваливаясь в сон, пока Сережа подхватывает его на руки. Хрупко выглядит только в этот момент. Дмитриев несет его через полутемный номер, осторожно укладывает на кровать, поправляет одеяло. Сам ложится на вторую сторону кровати. Дима чуть шевелится, уже почти спит, спиной разворачивается к Сереже, прижимаясь к нему.  Майс замирает, медленно отодвигается. Ложится на спину, руки поверх одеяла, а взгляд устремлен в потолок. Пока Кай дышит ровно, тихо и заснул сразу, то Сережа не смог.   Каждые несколько минут его тошнит, но пусто. Не физически, а будто в желудке что-то провисает и тянет вниз, знакомо и неприятно. Картинки с ночи всплывают непоследовательно: как Диму держал, как поднимал, как тот выгибался, как говорил самые честные вещи, не стесняясь.  И чем дальше Сережа вспоминал, тем хуже ему становилось. В висках пульсировало, в голове вертелось одно: «Что я сделал?». Не жалость, не вина, а тупое отвращение к себе, к собственной слабости, к тому, что позволил себе зайти так далеко.  Майс поворачивает голову, видит, как спит Кай, укрытый до плеч, влажные волосы растрепаны, дыхание ровное. Выглядит так по-домашнему, не похож на того человека, который несколько часов назад был связан, задыхался от удовольствия, дрожал в душе.  Эта мысль делает еще хуже. Сережа зажмуривает глаза, сжимает переносицу пальцами, разворачивается на спину. Но не спит вообще.

***

Свет просачивается через плотные шторы, режет глаза.  Майс все еще лежит там же, неподвижный, уставший так, словно спортом занимался, а не лежал. Он медленно поворачивает голову и видит Кая.  Дима свернулся клубком под одеялом, уткнувшись носом в угол подушки, лицо расслабленное. Спит крепко. И улыбается во сне, совсем чуть-чуть. На ключицах и шее следы вчерашних засосов, на бедрах следы синяков от сильных рук, на запястьях синие линии от веревок.  Майс садится на край кровати, смотрит. И чувствует, как внутри все сжимается в неприятный тугой ком. На этот раз не страх, и не злость, а понимание, так быть не должно.  Дима чувствует чужой взгляд, направленный на себя, ворочается, приоткрывает глаза. Они немного красные, и еще сонные. Ицков чуть выше приподнимается на локтях, темные волосы падают на глаза, футболка спадает с плеча, открывая вид на ключицы.  — Доброе утро, — сипло и мягко говорит Кай.  И в этом, в этой тишине, где между ними ничего нет, Майс наклоняется и целует Кая. Легко, коротко, не задерживаясь, но оставляя приятное теплое прикосновение. Берет его лицо ладонью, проводит большим пальцем по щеке под татуировкой «immortal». Этот жест, похожий на точку, последнюю точку, нужную, чтобы признать самому себе.  Сережа отстраняется первым.  — Не привыкай, — выдает Сережа, глядя не на Диму, а куда-то в сторону.  Кай смотрит на него, будто пытается понять, что именно было вложено в этот поцелуй. Но поймать взгляд не получается, Сережа встает с кровати, отходит к окну, включает телефон, делая вид, что занят.