Ночь двенадцатого месяца

      Холод. В квартире было слишком холодно, как на улице, и лишь батареи, горячие, что угли в камине, согревали синие онемевшие руки. За окном черными пятнами расцветала ночь, ночь без звёзд и луны, затянутая облаками, лишь с белым зеркалом внизу — ровным и тонким слоем снега, что лег ещё неделю назад, да так и остался, застыв во время заморозков. Первого декабря было особенно холодно. Создавалось ощущение, что сейчас уж точно пойдёт новый, свежий снег, ляжет поверх первого слоя, образует настоящие сугробы. Но было просто холодно, очень холодно, и оставалось греться о батарею, или о чайник, или о мысли о скором празднике. В конце концов, по всей стране уже расставляли елки и развешивали украшения, и по новостям передавали обстановку: где-то установили оленей из проволоки, где-то светодиодных Морозов, где-то — героев мультфильмов, так любимых детьми. Это вдохновляло, и постепенно хандра уходила, как уходят и скорбь, и боль после кончившейся любви.       — Клянусь, — она потерла руки, прижала к батарее. На ней лежал теплый шерстяной сарафан, на ногах — длинные носки, такие же шерстяные, с новогодними узорами. — Если стены не прогреются…       — Прогреются, — убедила её я — в штанах, в свитере, с красным носом. Я как раз привязывала серебряные и синие, красные, зеленые и желтые ленточки ко всему, к чему могла — чтобы они не смотрелись броско и чтобы сразу вызывали нужное настроение. Закончила, огляделась. — Осталось добраться до антресолей, и совсем красота настанет, как считаешь? Принеси-ка стремянку, или, знаешь, лучше сына позови…       — Пусть ещё в компьютер поиграет, — хмыкнула Наташа, клацнув зубами. Я была с ней не согласна, считая, что парню пришло время помогать матерям украшать жилище к Новому Году, а с другой стороны прекрасно понимала, как ситуацию видит жена — а она, вне всяких сомнений, видела в сыне саму себя, не наигравшуюся, с вечно сломанным или занятым младшим братом компьютером, поэтому, если наш мальчик хотел играть до победного — она ему позволяла.       Словом, Наташа принесла стремянку, и я, пугливо шатаясь, добралась до самого верха шкафа — до антресолей, где хранились все коробки с новогодними украшениями и запакованные в пакеты, перевязанные скотчем елочки: большая елка в гостиную, средняя в комнату мальчика и маленькая на тумбочку возле нашей супружеской кровати. Я начала с коробок: с обычных обувных, из-под однажды купленной посуды, даже нашла ящик для складирования лего, брендированный — такой в нынешние времена не найдешь, а если и найдешь, он будет стоить не меньше самих наборов конструктора. Их у нас было три, все заполнены гирляндами, разными побрякушками — поставить на подоконник, на стол, у зеркала в прихожей. Помнилось, среди них должен лежать венок, который я однажды купила за баснословные деньги и в итоге забыла повесить на дверь. Коробка за коробкой оказывалась у меня в руках, а я, боясь упасть, осторожно нагибалась и отдавала её Наташе.       Зарядка согрела нас. Я больше не чувствовала мороза, что кусал меня за щеки, не чувствовала и дрожи. Оказывается, если не смотреть в окно, где зимняя ночь вступала в свои права, беспроглядная, глубокая и темная, не было так жутко, грустно от холода, но оставалась предпраздничное ощущение. Будто первобытный человеческий страх отступал перед не менее древним ожиданием хорошего — большого праздника, когда разожгут костры и начнутся танцы и песнопения, приветствующие начало нового года. Я подтягивалась, нагибалась, зарывалась поглубже в пыльные и душные антресоли, шаря руками в полумраке, пока не находила искомое, и так до тех пор, пока последняя елка не оказалась на полу. Тогда я оглянулась. Наташа стояла внизу, став внезапно низкой и очень, до боли в сердце, трогательной и милой. Она осматривала масштаб проделанной работы и думала, сколько работы ещё предстоит. Я спустилась, сложила стремянку и понесла её в шкаф.       Пока я возилась, то слышала как трещит целлофан — это Наташка вскрывала елки.       Подумала, что хотела бы на дачу: в ещё больший мороз, в ещё больший уют. За сосново-еловую крепость, в центре которой стоит домик, не тот домина, что выстроен моей семьей, мамой и отчимом, а наш с Наташей, собственный, маленький, как землянка. Подумала, что загородом все иначе, и ночи, пусть холоднее, но уютнее, и места меньше — а значит, больше близости. Там можно и печь растопить, и после полежать подле неё, читая скудный и от того тщательно отобранный, осознанно выбранный запах книг. Подумала, что ну его, нашего одержимого компьютером сына! Отправим к кому-нибудь из бабушек, а сами поедем на дачу, восстанавливать разрушенное депрессией и тревогой эмоциональное и психологическое состояние. Затем вспомнила, что здесь тоже хорошо, здесь семья, и квартира такая же крепкая и надежная, хоть сейчас и холодная, словно попал в сердце стужи. Это меня успокоило.       — Может, музыку включим? — предложила я.       — Давай лучше в тишине посидим? Без всех этих песен… только ты и я. И елочки. Можно же?       Я улыбнулась.       — Конечно, — сказала, вернувшись с пыльными и чуть грязными руками, помогла Наташе поднять первую елку и держала её, каждый раз поразительно тяжелую, как настоящая, пока Наташа собирала крепление. Ушло на это минут двадцать, так как с каждым годом пластид становился все не податливее, с зазубринами, и Наташе пришлось постучать молотком, вбивая ножки крепления, как колья в землю. Я в это время расправляла ветки, что порой больно царапались о запястья, распространяя по гостиной с детства знакомый запах — искусственная ёлка, завод и что-то ещё. Не самый приятный аромат, но вызывающий тысячи славных воспоминаний. Так мы разобрались со всеми елями, и только тогда стали разносить их по квартире, и только тогда — украшать и их, и квартиру.       Ночь черными крыльями укрывала окна. Секунду-другую я вглядывалась в эти чернильные перья, порой улавливая в них свет от уличных фонарей или блеск из окон других домов, таких же высоких и прямоугольных, как наш. А потом, обняв первую коробку, раскрыла её, достала спутанную гирлянду и принялась приводить её в божеский вид. Иной раз я смотрела уже не на окно, а на Наташу, что с видом человека, которого ничего больше не выведет из себя, распутывала золотистые бусы, сплетшиеся с серебристой мишурой. Как когда мы въезжали в эту квартиру, как когда я подарила ей книгу в льняном переплете, как когда вместе пересматривали мой любимый сериал — она была потрясающей. Самой красивой на планете.       Наверное, она единственный человек, с кем я бы хотела до самой старости распаковывать новогодние украшения. Год за годом.