Апория

      Вязкими лозами обвивается вокруг горла тишина. Не отсутствие звука — внизу даже стены умеют шептать, и они не умолкают никогда. Никогда, никогда, никогда! Постоянно и всюду, везде и всегда, куда бы ни ступала нога, там и здесь, в заточении четырех стен и в окружении высоких небоскребов — мертвые молвят свое слово. Звенят бокалы, тасуются карты, гудят неоновые вывески, и грешные голоса зловещему дыханию ада служат аккомпанементом. Чарующая иллюзия жизни растекается кровавым туманом, и хочется слушать, слушать и слушать как воспеваются людьми их пороки. Однако сегодня шум тонет в тишине, и тишина сегодня почти осязаема. Лишь ударяются друг об друга кости, да издевательски хохочет однорукий бандит. Осознание того, что тишина — это всего лишь в голове, это непроницаемая пелена алкоголя и витиеватая струя сигаретного дыма — приходит не сразу. Бессознательности нужно быть благодарным.       На дне бутылки плещется янтарь, и в отражении лихорадочно блестят глаза. Хотелось бы, чтобы в них не было мыслей, не было ни капли трезвости, но забвение кажется фикцией. И ясность разума проклятием.       Ведь боль не тонет в алкоголе. Даже наоборот — всплывает наружу из недр сознания, каждый день никчемной жизни ощущается так, будто был вчера. Забытье в бутылке — красивая фальшь, ложь, театр! Шанс на беззаботно проведенный вечер в компании с горящим в горле виски. Такой же призрачный, как поймать флэш-рояль. Хаск скучает по эйфории, по безумию и азарту, по тем дням, когда его единственным другом было дно бутылки. И одиночество добрым приятелем.       И пятьдесят два ассистента в руке. Их шелест трепетный, манящий — музыка для ушей, нежная и ласковая. С ними всегда просто, они — на все ответ, всему проклятье. Без них жизнь — пародия на существование, без них смерть была бы благословением. Орда смеющихся вершителей судьбы, безумных и порочных, как лягут — так и будет, их не заботит, что складываемые ими созвездия пожинают души. В этом их шарм и очарование, в этом их суть — карты бездушны, они несправедливы, они судят жестоко и без эмоций. Порой это именно то, что нужно.       Хаск откупоривает новую бутылку. Если из нее испить половину — останется половина. А если от половины испить половину — четверть. Можно каждый раз делить свое угасание на два, но даже так не прийти к нулю. Так работает бесконечность, так не работает жизнь, и спустя пару чертовых мгновений Хаск вновь остается на дне бутылки. Пара капель на стенках — погрешность, но они есть, их не достать, и так всегда. Всегда, всегда, всегда… Джин за виски, ром за джином. И бутылка за бутылкой, пока глаз не начинает путать пики и трефы.       А потом снова. Значения карт в сумме дают шестнадцать, дилер сдает еще одну — девятка. Двадцать пять. Перебор. Казино в выигрыше, Хаск вновь теряет деньги. Всегда терял, он жил и живет на грани, риск — история его смерти, и ни к чему останавливаться на полумерах. Если нельзя достичь идеала, значит он и не нужен. А если не нужен, то к нему стоит стремиться. Сделать сплит — выиграть в два раза больше. И еще, и еще, и еще. Ведь если ставить каждый раз половину фишек на кон, то все вновь придет к бесконечности — так говорит логика, так твердит философия. Движение бесконечно в своей сути.       Хаск садится за покерный стол. Он в плюсе, ему хочется умножения, в идеале — возведения в степень. Виски вновь обжигает горло, почти больно, и это приятно. Пусть внутренности сгорят, окропленные святой водой, пусть адское пламя охватит каждый орган, пусть оно выжжет все дотла, оставив снаружи лишь оболочку. Хаск идет ва-банк, имея на руках короля пик и валета червей. Рука слабая, но сегодня в этом и смысл. Ему хочется взлетать высоко и больно падать, чувствовать опустошение, разочарование, горечь — все, что угодно, лишь бы превратить чужие слова в правду. Забыть, что он когда-либо знал. Сменить заезженную пластинку в голове, перестать вспоминать растекшуюся тушь на его лице и ощущение дрожащей руки в своей собственной. Это больно. Это не весело. Это хочется утопить в янтаре, чтобы не помнить и не знать. Вновь начать жалеть лишь себя, поощрять свои пороки и вечно падать глубже, глубже, глубже, в пучину грехов и скверных решений. Туда, где лучи света теряются в мраке, где никто не слышит надежды, на самое дно бутылки. Зачем было взлетать так высоко, если это падение — медленное, мучительное? Половина пути, четверть, одна восьмая — до дна можно лететь бесконечно и никогда его не достичь.       Флоп — десятка треф, туз пик и бубновая дама. Оппонент со своими картами тянет в мертвую, и Хаск вновь удваивается. Эйфории нет. Ни радости, ни счастья, ничего. Пляшущие человечки спели свою песенку, им весело издеваться, им нравится окрылять, но у Хаска крылья сложены, как у ястреба, пикирующего на жертву. Вот только он не готов останавливаться. Ва-банк, ва-банк, ва-банк… Фишка за фишкой, карта за картой, пока играет паршивый блюз, искрится золотой неон и бесконечно длится ночь. Смешно быть бывшим владельцем казино, ведь оно всегда в выигрыше. И Хаск в плюсе. В бешеном. Этот вечер — один из самых удачных в его жизни, но он лишен смысла. Как и все, что мимикрирует под жизнь.       Чувствовать любовь — все равно, что поймать раннер-раннер. Это пьянит и окрыляет, дурманит и будоражит кровь. Госпожа Удача, выходи на бис! Станцуй еще один танец, очаруй моментом, развей скуку, скажи, что ты тоже, ты тоже! Just one time.       Хаск вскрывает крупный блеф. Читать оппонента, как открытую книгу — приятно. И до безумия просто. Дрожащие кончики пальцев, бегающие зрачки, испарина на лбу — люди кричат «Я лгу!», но «Я лгу» — это правда или ложь? Видеть глаза соперника важно, когда в руках ты держишь карты. Они все расскажут, все покажут, заявят обо всем, что нужно знать, а Леди Фортуна доведет дело до конца. Чувствовать любовь и пытаться найти ее в глазах другого — самая азартная игра, и проигрыш в ней фатален. Хаску хочется знать, ему хочется хотя бы верить, что все действительно будет хорошо, но жизнь его научила доверять только картам. Они не врут, а наоборот — не боятся говорить жестокую правду, и это то, что заставляет Хаска вновь садиться за покерный стол. Вчера, сегодня и завтра. Удвоиться, утроиться, возвестись в степень — Хаск любимец Фортуны, ее любимая игрушка, и ей не терпиться узнать, когда куча старых костей развалится под давлением.       — Эй, пойдем домой… — шепчет друг. Глаза Хаска фокусируются на ее лице и ему хочется скривиться при виде тревоги. Последнее, чего ему хочется — чувствовать себя жалким. Нет, достойным жалости, потому что это неправда. Он жестоко ошибался. Он позволил себе чувствовать что-то, а затем потерял все. Потерял все, когда казалось, что победа уже в руках, осталось только выиграть последнюю раздачу, поставить на кон все и перестать тонуть в собственном горе. Just one time. Just one fucking time.       Но нет.       Его ведь учила жизнь. Старательно, шаг за шагом, фишка за фишкой и карта за картой, что он не может быть любимым. Что дно бутылки и то, что на дне — все, чего он достоин. Пары капель дешевого виски в захолустном баре, открытым столетия назад. Покинутым всеми, пустом, пыльном. Жизнь учила его, что услышанные надежды — это блеф, который жаждет быть вскрытым, но Хаск оказался слишком глуп, чтобы запомнить простые истины. И он платит за это, платит и платит, пока в кармане не остается ни гроша, пока внутри не сгорает все. Остается лишь оболочка — пустая, бессмысленная, жалкая пародия на жизнь. Нет, Хаск не достоин жалости.       — Да отвали ты уже… — бормочет он и скидывает руку со своего плеча, — на хуй сдался мне и этот отель, и ты, и вообще все!       Черри могла бы вспылить. Наверняка бы вспылила, если бы действительно не понимала Хаска. И он бы не стал ее осуждать — в конце концов, они в одной лодке. Разделяют общую проблему. Хаск понимает, что ей тоже грустно, что она тоже потеряла друга. Надолго ли? Она верит, что нет, она пытается доказать это ему, но Хаск чувствует блеф. Вера — это всего лишь пустой звук, надежда — вымысел, который призван держать на плаву до тех пор, пока водоворот не затянет на дно.       Он остается наедине с жадными глазами и отрядом пластиковых солдатиков, жаждущих клацанья фишек и зрелищ. Ему скучно, а потому он встает из-за стола и идет к барной стойке. Шот за шотом — он доберется до самого дна, где и проведет оставшуюся вечность. Ад бесконечен, как и движение, но Хаск в праве выбрать сам свое наказание. В руках оказывается бутылка. Снова. Третья, пятая, десятая? Он не считал, потому что кого заботят числа? И логика? Жизнь не работает по правилам, установленным влажными фантазиями греков. О, философы. Как же вы любили сами создавать себе проблемы.       «Эй, ты там как? Ебаная моль не трогает тебя?».       Хаск фальшиво улыбается бармену и просит повторить. И еще, и еще, и еще. Слушает шепот стен и звон бокалов, шелест карт и трель однорукого бандита. Дзынь-дзынь-дзынь. А в голове все так же тихо. Тихо и неспокойно, как перед бурей, Хаск подносит стакан к губам и осушает его залпом. Напиток горький, обжигающий, родной, почти как дом. Он и есть дом — такой, из которого хочется сбежать куда-то далеко, туда, где можно начать новую жизнь. Но выхода нет, не было и не будет, потому что только здесь, на дне бутылки, Хаск чувствует себя в безопасности. Здесь — его место. Он пытался, правда, даже верил. Верил, что действительно увидит его в отеле. Смешная шутка, правда?       «Сюда столько народу приходит, пиздануться. И все просят намешать какой-то хуйни, о которой я впервые слышу. У нас что, типа элитный отель, а не притон для бомжей?»       «Был бы рад, если бы ты пришел… Помочь. Толстый Наггетс по тебе скучает».       Хаск слушает джаз. Кто-то поет — голос мерзкий, фальшивый, наигранный, совершенно не как в тот раз. И ведь это было всего пару недель назад, еще до того, как ад слетел с катушек. Хаск потерял все то немногое, что имел, всего лишь за один вечер. Это даже забавно — проиграть в жизнь, а не в карты. Опустошение, боль, горечь… Любовь на вкус, как виски — обжигает, пляшет на языке, вертится в голове и дурманит. Хуже никотина. Хаск затягивается, позволяет дыму проникнуть в легкие, стряхивает пепел в пепельницу и безучастно смотрит, как кто-то проигрывает последние деньги в рулетке. Ему почти смешно с того, как несчастный грешник хватается за голову и падает на колени, бьет кулаком по полу и матерится. Слова его однако тонут в нотах джаза и пении бездушных автоматов. Беднягу хватает за шкирку вышибала и тащит к выходу, чтобы вышвырнуть на улицу, где жадный ад окончательно поглотит его душу. Хаску знакомо и это.       «Видел новости. Ви опять все перевернули, да? Знаешь, мы бы справились и без их помощи. Ебаный позер этот Вал…»       Дым струится в воздухе, сизоватый, почти как туман. На языке ощущается паршивый вкус табака — мерзкий, блевотный, точно так же родной, как и можжевеловые ноты джина и терпкий глинтвейн. Хаск кашляет, ощущая неприятное першение в горле. Ему кажется, что воздуха не хватает. Что он задыхается. Он сгибается пополам и едва ли сдерживается, чтобы не блевануть на мраморные полы. К глазам подступают слезы — рефлекторная реакция организма в ответ на интоксикацию. Он встает с места, пошатываясь, роняет пару дорогих стаканов — те разбиваются и разлетаются на сотни мелких осколков. Плевать, сколько они стоили — вечер сегодня был удачный. И бессмысленный.       «Слушай, Энджел…»       Хаск выходит на улицу, вдыхая аромат выхлопных газов и сырости. Глядит на свое отражение в стекле припаркованного рядом автомобиля — лицо заросшее, хмурое и без сомнений пьяное. Ему отвратительно глядеть на себя в таком виде. Ему не хочется возвращаться в отель, где ему, наверное, будут рады. Парадоксально, но именно это его и пугает — Хаск не достоин того, чтобы о нем беспокоились. Не достоин того, чтобы его ждали. Видеть разочарование в глазах близких, страх, неприязнь, отторжение… Хаск знает, что они никогда не посмотрят на него вот так, но от этого только больнее.       Ему хочется разделить свою боль, найти в их глазах поддержку, но он не может. Жизнь учила его, что его проблемы — это его проблемы, и Хаск действительно сильно виноват в том, что все потерял. Не смог уберечь, хотя должен был, не смог защитить, хотя это все, что от него требовалось. Он ведь и не мог надеяться на большее, но надеялся. Как Икар взлетел к небесам и позволил солнцу растопить воск на своих крыльях. Для чего? Поверил в себя? В других? В искупление?       «Я… Блядь, Энджел, ты ответишь или нет?»       Хаск ненавидит одиночество, но это то, на что он годится. Гораздо проще двигаться вперед с кем-то, кто может понять и принять. Даже если каждый день кажется, что на улице слишком дождливо, что внутри — холодно и сыро. Хаску стыдно признаваться в том, насколько сильно он жаждет этого, насколько сильно ему хочется перестать быть пустым и бессмысленным. Давно ли? Давно ли появилось это обжигающее чувство внутри? И почему оно не потонуло в алкоголе?       «Блядь…»       «Прости, ладно? Я знаю, что подвел тебя. Я должен был быть рядом, заметить, что что-то не так, а теперь… Ты один, Энджел…»       Хаск останавливается перед дверями отеля и бьет кулаком в стену. К глазам вновь подкатывают слезы. Их никто и никогда не должен увидеть, они — квинтэссенция вина и стыда. Он крепко жмурится, проглатывая ком в горле, трясет головой, пытаясь прогнать страх и тревогу. Пытаясь унять свое сердце, что каждый день и каждую ночь судит его за слабость. Ему казалось, что оно давным-давно замолчало. Казалось, что в аду оно уже не способно биться. Что оно холодно, жестко, черство, однако! Сердце болит, и болит безумно.       «Я понимаю, что мне стоит завалить ебало и не делать тебе еще больнее, но… Ты же знаешь, что можешь на нас рассчитывать…»       Если пройти половину пути, останется половина.       «Наверняка ведь есть какой-то выход… Нет, он точно есть, ты главное соберись и… Возвращайся, ладно?»       Если пройти половину половины пути, останется четверть.       «Нам правда тебя не хватает…»       А затем одна восьмая. Одна шестнадцатая. Возможно ли достичь финала? Или на стенках бутылки все так же останется пара капель?       “Мне тебя не хватает, Энджел».       Возможно ли сделать последний шаг, если знаешь, что Госпожа Удача отвернется от тебя в самый последний момент? Не потому, что она жестока. А потому что ты сам не справился, подвел себя, подвел всех, кто на тебя надеялся.       Можно сколько угодно лететь вперед, словно стрела, но постоянно оставаться на месте. Можно взлетать, можно падать, можно искать ответы на дне бутылки — жизнь устроена так, что результат известен заранее. И Хаск всегда знал, что не дойдет до желаемого финала.       Он заходит внутрь, шагает мимо толпы грешников, почти не слышит шума толпы. Смотрит на экран телефона в сотый раз за день, читает свои собственные сообщения. Сообщения, оставшиеся без ответа. На мгновение ему хочется броситься назад, бежать по улицам, нестись обратно к тому, что раньше дарило покой. Найти выход. Найти выход. Найти выход.       «Ха-ха! Этот пользователь заблокировал тебя, сучка!»       Толстый Наггетс, развалившийся на полу за барной стойкой, поднимает голову. Смотрит на него своими маленькими глазками, тихо хрюкает, едва слышно, и подходит ближе. Хаск неуверенно гладит его по спине — ободряющий жест, успокаивающий. Ему грустно, и Хаск его прекрасно понимает. Им обоим одиноко.       Найти выход? Хаск знает, что выход находится где-то за гранью. Там, куда он не хотел бы приходить один. Там, где тишина не душит, а дарит успокоение, где есть кто-то, кого нужно оберегать, держать за руку и не позволять проливаться слезам. И если выход действительно есть, даже если путь до него займет бесконечность… Нельзя останавливаться. Нужно идти, шаг за шагом, слово за словом, и может…       Может, однажды Ахиллес все же догонит черепаху.       — Я знаю. Я тоже по нему скучаю.