Ehre deine Mutter

      Последнее, что помнил Лоча перед тем, как его сердце остановилось – вид горящего костра, в котором сжигали пораженные чумой тела. На самом верху уже обуглился бывший первосвященник, внизу лежала маленькая девочка с остекленевшими глазами – языки пламени еще не изуродовали ее прелестное личико.       Лоча не был слепым, и тем более он не был глупым, чтобы не понять, что он болеет. Длинные рукава скрывали черные волдыри, молитвы с каждым днем все тише и тише звучали из уставших уст. Зачем он молится? Кому он молится? Если Бог есть, то почему ему приходится каждый день хоронить прихожан их маленькой церкви? Люди так отчаянно хотели спасения, что умирали, стоя во время проповедей, и Лоча мог поклясться, что Бог просто смеялся, глядя на это.       В конце концов болезнь победила. Болезнь побеждала всех – королей, рыцарей, воинов, палачей… что уж говорить о сыне архиепископа, слабом и болезненном с самого детства?       Лоча знал эту девочку со «стеклянными» глазами – позавчера она приходила за хлебом для больной матери. Он смотрит на нее то ли с разрывающей сердце жалостью, то ли с ужасающим разум равнодушием, а затем чувствует, что ему становится нечем дышать. Ночь была душной, костер обдавал жаром, а Лоча вдруг почувствовал, как множество рук ласково гладят его по волосам. Он лежал в цветочном поле, над ним было голубое безоблачное небо.       «Мое дитя, ты так настрадалось. Теперь все хорошо, твоя Мать дарует тебе жизнь снова».       Ладонь Лочи протыкал шип, в волосах запутались ирисы. Чувство боли, к которому он успел привыкнуть, вдруг исчезло, но он заметил это, когда почувствовал, как тело наполняет теплая энергия мнимости.       «Иди же и восславь деяния своей Матери».       Многорукая, милосердная Мать, дарующая жизнь и исцеление всем, кто в нем нуждается, выбрала его. Из всех людей она выбрала болезненного и нелюбимого сына архиепископа, чтобы сделать своим посланником, носителем своей силы, своим эманатором, своим ребенком. Яоши приняла его к себе, притянула в свои объятья и показала истинную ценность жизни.       И Лоча должен эту жизнь нести дальше, через галактики, через вселенные, через эры.       Он встал, голова немного кружилась. Его кожа снова была девственно чистой, Мать исцелила все темные скверные пятна. Шип втянулся и вышел из его ладони – рана тут же затянулась. Она подала ему один из ирисов – белый, как ее любимый цвет, как накидка, в которую она была облачена, – и в руках Лочи он стал священной реликвией, его крестом.       «Неси мою волю, возлюбленное дитя».

***

      За свою долгую жизнь в качестве эманатора Изобилия Лоча услышал и увидел многое, но не рождение нового эона. Слухи о Тайззиронте, Короле Песков, разносились по галактике быстрее, чем огонь в лесу. Конечно, не каждый день появляется новый эон, но Лоча не был уверен, стоит ли называть это эоном. У эонов есть разум, цель, а у этого…       «Если, конечно, не считать целью бездумное размножение», – подумал Лоча, смотря на пустую кружку перед собой. Не то чтобы он был большим любителем выпивки, но таверны – драгоценнейший кладезь информации.       –…И представь, я ему подаю руку, а он отшатывается от меня, как будто увидел призрака! – недотепа смеется громко и искренне, во взгляде – чистое безумие, маска перекошена. – Никогда бы не подумал, что Скорбящие актеры окажутся трусами. Понятно, почему наш эон их не любит.       – Интересно, – Лоча мгновение молчит и допивает коктейль. На языке остается приятная пряность пальмовой корицы. – И ты говоришь, что все Скорбящие из той труппы не вернулись?       – Ага, представляешь! Это так забавно – у того, про которого я рассказывал, наконец-то есть настоящая причина скорбеть. – Недотепа снова смеется и кричит бармену, – Повторите мне и моему спутнику! – затем он снова поворачивается к Лоче и поправляет маску, пока та окончательно не упала. – С помощью пары трюков с моей родной планеты я залез в голову этого безумца, и знаешь, что я там увидел? Куча жуков вцепляются в Скорбящих своими клешнями, или лапками, или Аха знает как называются эти штуковины… и разрывают глупцов на части! Кровь рекой, везде разбросаны органы и конечности, а жужжащие твари упиваются своим пиршеством. А в самом центре над ними возвышается огромная фигура – Король песков. Ничего такой, но наш эон все равно во много раз лучше, если ты понимаешь, о чем я, эманатор.       Недотепа странно улыбается и облизывает губы. Его зрачки расширены, дыхание учащенное. Лоча с холодным равнодушием смотрит на собеседника. Ему не раз доводилось видеть такую одержимость кем-то, тем более, последователи Ахи – безумцы все до единого, от них можно ожидать чего угодно.       – Если хочешь найти логово Императора Инсекторума, двигайся на юг. Когда услышишь жужжание, поймешь, что нашел Их.       Лоча тихо хмыкает и кивает головой. «Надо убраться отсюда, пока не началась массовая оргия». Часть его хочет забрать из таверны коктейль и исследовать его на афродизиаки или наркотики, но другая говорит, что это просто Недотепы в масках – они сами по себе наглухо отбитые.       Стоит ему закрыть за собой дверь, слышится первый стон. Лоча каждый раз поражается тому, с какой самоотдачей последователи Радости поклоняются Ему. Примитивно, даже первобытно, зато искренне.       «Возлюбленное дитя, поприветствуй нового эона от имени Изобилия».       Лоча морщится. Морщится, но двигается на юг, потому что Мать так сказала, слово Матери – закон для всех ее детей.       В пути Лоча проводит семьдесят четыре системных часа, пока не достигает Мертвого моря – пустыни в эонами забытом уголке галактики. Он внимательно прислушивается – жужжания нет. Однако что-то все-таки не дает ему покоя, под ложечкой неприятно сосет, и тогда Лоча понимает, что ему не показалось. Он действительно слышит шелест, но не как от крыльев. Этот шелест исходит из-под земли.       «Нанук бы все это побрал», – тихо ругается, понимая, что придется быстро искать укрытие, иначе песчаные скаты просто похоронят его в песке. Стоило учесть, что теплые дни в этой звездной системе начались на две недели раньше, чем в прошлом году, а значит, песчаные скаты пробудились от спячки и начали мигрировать ближе к экватору, туда, где теплее. Лоча старается сохранять спокойствие и осматривается. Вдалеке видит темный вход в пещеру и надеется, что это не мираж, рожденный его воспаленным сознанием.       Пещера оказалась реальной и, кроме того, достаточно прохладной, чтобы Лоча смог прийти в себя. Он с тоской смотрит на небо, солнце в зените, воздух плавится, а скаты приходят в движение. Один за другим выплывают из песков, вызывая бурю – красивое и в то же время пугающее зрелище.       Лоча ложится на прогретые камни в пещере и закрывает глаза. В конце концов, он в дороге семьдесят четыре системных часа без отдыха, он имеет право на сон, правда ведь? То, что он эманатор Изобилия, не делает его роботом. Даже эрудроидам с другого конца вселенной иногда нужно отдыхать, так чем он хуже?       Стоит только Лоче закрыть глаза и начать погружаться в желанную дремоту, снаружи слышится странный звук.       Слышится жужжание.       Не было бы так страшно, если бы через мгновенье не послышался мучительный рев – жаложуки вцепились лапками в одного из скатов и начали отрывать от него по кусочку. Остальные скаты начали нырять глубоко в песок, бросая сородича на съедение самой ненасытности. Ярко-красные капли крови начинают дымиться, когда падают на раскаленный песок. Лоче интересно, зажарился бы орган или кусок плоти, но жаложуки едят быстрее, чем хоть что-нибудь успевает упасть.       Лоча прячется за валуном у входа в пещеру, потому что перспектива быть разорванным на куски этими тварями ему совсем не по душе. Конечно, он все ещё должен выполнить поручение Матери, но...       Песчаный скат издаёт последний вопль, и теперь Лоча отчётливо слышит щелканье клешней. «Мерзость», — думает он и выглядывает из-за своего укрытия. От ската к этому времени почти ничего не осталось, зрелище заставляет нутро Лочи похолодеть от ужаса. Оставив одни кости, Стая движется на юг, собираясь в огромное чёрное облако. Убедившись, что жуки достаточно далеко, чтобы не заметить его, Лоча идёт в ту же сторону.       Дорога занимает часов семь, с каждым шагом противный гул усиливается. Когда Лоча видит Улей, ему становится не по себе. Хочется сбежать из этого места, но настойчивый голос Матери не даёт ему это сделать. Он сжимает свой крест крепче и идёт ко входу в пещеру, надеясь, что сумеет увидеться с Королём песков раньше, чем его безбожно сожрут. К его большому удивлению, на пути ему никто не встречается. В этой пещере почему-то жарче, чем снаружи, воздух влажный и тяжелый. Пройдя ещё немного, Лоча понимает, почему.       Он выходит к огромному гнезду. Оно построено из песка и находится наполовину в воде, почти кипящей то ли из-за природного гейзера, то ли из-за сумасшедшего количества яиц с живыми мерзостями внутри. Некоторые яйца слегка покачиваются, но большинство лежит тихо и спокойно. Лоча берет одно в руки — оно вдвое больше куриного, скорлупа чёрная и очень твердая. Он пытается просветить яйцо с помощью мнимой энергии, чтобы увидеть зародыш внутри, но оболочка настолько плотная, что не пропускает свет. Лоча вздыхает и кладёт яйцо на место.       Как человеку, ему до тошноты противно находиться в этом месте, но как эманатору Изобилия, любимому ребёнку своей Матери, ему интересна концепция этой формы жизни. Он действительно никогда не видел ничего подобного — несколько месяцев назад этого всего не было даже в планах Вселенной. Скорость воспроизводства себе подобных у этих тварей пугала, но в то же время разжигала научный интерес. Насколько велика сила самой Жизни? Сможет ли что-нибудь однажды превзойти Императора Инсекторума?       От размышлений его отвлекает приближающийся шелест. Конечно, на Лоче есть метка эона Изобилия, но он не уверен, что эти существа обладают достаточным разумом, чтобы отделить его от остальной добычи.       Главная проблема в том, что в гнезде негде спрятаться – камней и выступов почти нет, а белая одежда Лочи слишком выделяется. Чем громче шелест, тем сильнее тревога. Пульс стучит в ушах, ладони потеют, ему кажется, будто он попал в липкую паутину. Когда жаложук появляется, Лоча старается не дышать, но тварь все равно видит его и слишком быстро летит в его сторону, а затем хватает и подбрасывает в воздух.       Лоча не успевает ни о чем подумать – резкая боль пронзает его правый бок, а затем левое бедро. Сразу две мерзости впились в него своими клешнями, жесткие хеты протыкают его насквозь. Лоча почти задыхается, ему кажется, что он горит заживо, и невольно вспоминается кострище, на котором жгли пораженных чумой на его родной планете. А вдруг на самом деле ему это снится? Вдруг болезнь продвинулась до такой степени, что он начал бредить? Лоча представляет лицо своего отца, недовольное и, может быть, немного жалостливое, потому что почти всегда на смертельно больных смотрят с жалостью. Интересно, отец оказал бы ему честь и сжег бы его труп лично или отправил бы в общий костер? Отцу вообще есть дело до своего нелюбимого сына, или Лоча сейчас лежит где-то в подворотне с такими же зараженными, как он? А вдруг он уже умер? Вдруг его тело сейчас жрут черви и крысы, пока его еще не успели сжечь? Ведь душа исчезает в теле только после сожжения, так ведь?       В чувство Лочу приводит резкий приток мнимой энергии. Он чувствует почти обжигающее тепло в груди, которое на мгновение избавляет его от боли. Этого мгновения достаточно – Лоча понимает, что пока он живой и что ему нужно как-то вырваться из лап жаложуков, если он не хочет быть съеденным. Он зажмуривается и концентрирует мнимость в ладонях, а затем направляет ее в насекомых и взрывает ее. Жуки пронзительно визжат и разжимают свои лапки-клешни, и Лоча падает на землю. Адреналин помогает ему быстро встать и побежать к выходу несмотря на кровоточащие бок и бедро, крест слабо светится желто-зеленым, ускоряя восстановление.       Лоча благодарит милостивую Мать за то, что он не успел зайти в самую глубь Улья – выход совсем близко, скоро он окажется на свободе и…       И затем он в первый раз в жизни проклинает Ее, потому что перед ним вдруг появляется фигура в разы страшнее жаложуков. Король Песков огромен. У него челюсти-клешни вместо головы, человеческий торс и отвратительное туловище, похожее на скорпиона или паука. Тайззиронт появляется у входа в пещеру – судя по всему, решил проверить благополучие созревающей в гнезде кладки. Он издает похожий на чириканье звук, когда замечает чужака. Метка другого эона отдает слабым, но заметным свечением, и Император понимает, что этот человек неприкасаемый, а значит, его нельзя есть.       У Лочи перехватывает дыхание, когда он смотрит на устрашающее нечто. Он жалеет, что послушался Ее, жалеет, что не умер много-много лет назад на своей родной планете. Но умом он понимает, что как у эманатора Изобилия, у него все еще есть обязанности, которые он должен выполнить.       Лочу вдруг охватывает чувство вины за свои мысли. Как он посмел так думать о Матери? Она дала ему все: исцеление, новую жизнь, возможность спасти множество невинных людей от разрушающих болезней, возможность выполнить свое предназначение, а он… Лоче стыдно, ему хочется упасть на колени и умолять Ее о наказании, он чувствует себя неблагодарным, недостойным сыном. Неужели его отец, архиепископ, был прав насчет него? Неужели Лоча действительно так порочен, его душа в самом деле такая грязная? Он ощущает себя последним грешником, хочется отчиститься от навязчивых мыслей, но вина никак не хочет уходить.       «Возлюбленное дитя, поприветствуй нового Эона и преподнеси ему дар Изобилия».       Голос Матери в его голове заглушает все другие, и Лоча вздыхает. Тайззиронт как будто ждет чего-то, и Лоча наконец понимает. Дар Изобилия – это он сам. Со смирением Лоча опускает руки. Слово Яоши – закон для всех ее детей. Она вольна распоряжаться ими как угодно.       Король Песков протягивает к нему свои конечности, и Лоча не сопротивляется. Эон не так груб, как его потомство, он держит Лочу аккуратно, пока несет куда-то наверх, в другую пещеру Улья. Нужная пещера оказывается в меру просторной и светлой – солнечные лучи проникают сквозь щели в потолке. Лочу опускают на прогретую землю. Тайззиронт издает странный, нечленораздельный звук и щелкает своими лапками. Жвала эона разрывают на Лоче одежду, задевая нежную кожу и оставляя на ней кровоподтеки. Лоча уверен в том, что он в данный момент не более чем элитный корм, деликатес для этой мерзости. Он ждет боли, ждет, когда от него начнут отрывать куски плоти, заставляя внутренние органы вываливаться из него.       К его удивлению, этого не происходит. Огромный жук оставляет его нагим и отстраняется, словно любуясь своей работой, как будто его тело – холст, а кровь – краска. Лоча снова слышит этот звук, похожий на чириканье, и ежится. Лежать в пещере голым и уязвимым перед чудовищным эоном не входило в его список жизненно важных дел, но кто его спрашивал?       Тайззиронт куда-то улетает, и несколько часов Лоча проводит в одиночестве. Он успевает залечить свои раны на бедре и боку и даже немного поспать, прежде чем это возвращается. Сначала Лоча думает, что бредит, но, присмотревшись внимательнее, действительно видит какой-то кокон. Тайззиронт кладет его прямо на его обнаженную грудь и, кажется, ждет чего-то, чего Лоча не до конца понимает. Император нетерпеливо топчется на месте и поднимает песок под собой. Его передние клешни рвут кокон, и внутри оказывается кусок… мяса. Судя по темно-желтым пластинам, плоть принадлежала песчаному скату. Оно и не удивительно – они были единственными крупными животными в пустыне. Лоча сразу вспоминает, как на его глазах стая жаложуков сожрала такого же всего несколько часов назад, и нутро его холодеет от ужаса и отвращения. Эон же подталкивает кусок мертвечины ближе, не обращая внимания на протесты этого эманатора Изобилия.       Лоча отползает к стене, но тварь просто зажимает его и заставляет открыть рот. Почти силой в него пытаются впихнуть весь кусок мяса целиком, но Лоча отворачивается.       – Стой, не надо!.. Я сам…       Кажется, тварь понимает и отступает от него на пару метров, но передние клешни с острыми хетами все еще направлены в его сторону. Лоча, скривившись, смотрит на сырую плоть и содрогается. Вдруг вспоминает момент, когда он был на Салсотто еще до того, как город пострадал из-за метеоритного дождя. Один салсоттианец держал на руках флогистоновую медузу, совсем не боясь получить ожоги.       – На краю вселенной есть пустыня, ты знал? Красивое, безлюдное место. Наш город однажды дрейфовал там, так алые скорпионы почти всех медуз пожрали, представляешь? Только благодаря скатам у нас они вообще остались, они ведь только скорпионами питаются – нечем больше, в песках-то. Регулируют популяцию вредителей, спокойные и изящные. У нас после этого их спасителями стали называть – ночи у нас холодные, а медузы тепло вырабатывают, флогистон же.       Салсоттианец улыбнулся, его крылья затрепетали.       – Я хоть и ребенком был, но все равно это хорошо помню. Эти скаты вот только в пустыне жить могут, а скорпионы – везде. Так что этих песчаных беречь нужно, а то всей вселенной придется бороться с этими пакостями, если их популяция вырастет.       Лоча думает о сводках в научно-популярных журналах, издаваемых Гильдией эрудитов, в которых было сказано, что популяция алых скорпионов за последние три месяца резко выросла. Конечно, это не утешало. У скатов не было необходимости уметь защищаться, потому что долгое время их виду ничего не угрожало. Появление жаложуков естественно привело к тому, что они попали под угрозу полного исчезновения.       Лоча все еще смотрит на кусок мяса, который он точно не хочет есть, затем в страхе поднимает взгляд на Тайззиронта и понимает, что выбора у него вообще-то нет. Дрожащими руками он берет этот кусок, теплый и влажный на ощупь, и подносит ко рту. Тут же к его горлу подступает тошнота – судя по запаху, мясо уже начало тухнуть, – но Лоча пересиливает себя и, задерживая дыхание, откусывает. Он старается не жевать и глотать почти целиком, но отчетливый гнилой вкус все равно ощущается на его языке.       «Милостивая Мать, помоги мне».       Яоши любит своих детей.       Яоши не помогает. Яоши слепа и глуха, когда ее детям нужна помощь.       Лоча еле съедает половину. По его щекам текут слезы из-за отвратительного запаха, каждый проглоченный кусок тяжелым грузом спускается по пищеводу в желудок и начинает перевариваться. Эон удовлетворенно щелкает и притягивает Лочу к себе своими передними лапками, избавив его от необходимости доедать до конца. Несмотря на то, что все его тело расцарапано, Лоча не может не чувствовать облегчения. Он старается даже не смотреть в сторону мяса, одна мысль о том, что он съел, вызывает у него тошноту и ненависть и к себе, и этой ситуации.       Император Инсекторум тащит его к дальнему, самому темному углу в пещере. Там подстилка из сухой соломы, на которую Лочу буквально кидают, а затем переворачивают и ставят на четвереньки. Тайззиронт не церемонится с ним и своими человеческими руками тянется к его анусу. Удивительно, что это первый раз, когда эон пользуется руками за все время, пока Лоча был его заложником. Лоча искренне желает, что то, о чем он думает, не более чем глупое, необоснованное предположение, но нутром чувствует, что прав. Плоть мертвого ската в коконе, подстилка из сухой соломы, использование человеческих частей тела – все это явные признаки своеобразных ухаживаний. Насекомые часто ведут себя так в брачный сезон, когда самец привлекает внимание самки с целью воспроизвести с ней потомство, только в случае с Лочей эти ухаживания носили более принудительный характер.       Конечно, чего еще можно было ожидать от Эона Распространения? За несколько месяцев своего существования он успел наплодить кучу отпрысков, потому что вознесся благодаря первобытному и примитивному инстинкту размножения. Размножение не было его желанием или целью – это было его потребностью, рожденной бесконечным одиночеством и неимением себе подобных.       Лоча содрогается. Действия Тайззиронта понятны как дважды два, но от этого ни разу не становится легче. Лоча не был самкой. Даже будучи эманатором Изобилия он не мог поменять собственную физиологию, не говоря уже о том, чтобы вынашивать целый выводок насекомых внутри себя.       Тайззиронт не дает ему времени на раздумья – сразу два его пальца проникают в напряженный сфинктер мужчины. Лоча скулит от боли, и от этого звука Эон, кажется, приободряется. Он начинает активно двигать пальцами внутри, царапая нежную слизистую совсем не человеческими когтями. Когда в анусе становится влажно и скользко от крови, Король добавляет третий и четвертый пальцы. Лоча задыхается от резкой боли, которая от низа поднимается вверх и начинает пульсировать в каждой части его тела.       – Стой, подожди, не надо!.. Пожалуйста, это так больно… Великая Мать, спаси… Больно, больно, больно…       Боль – все, что Лоча чувствует последние несколько минут. Его бедра в крови, Эон уже погрузил в него целую руку по локоть. Кажется, что прошло несколько часов, если не вечность, и становится только хуже. Движения Тайззиронта быстрые, резкие и беспорядочные, но хотя бы больше не царапающие стенки кишки, потому что когти были спрятаны в кулак. Сквозь собственный плач Лоча слышит стрекотание, верный признак того, что тварь возбуждена и довольна. Лоча отчаянно молится Изобилию, но Она молчит, потому что он – ее дар новому Эону.       Когда огромная рука толкается глубже, чем до этого, Лоча чувствует, что больше не может сдерживаться. Его рвет прямо на солому, полупереваренные куски мяса выходят наружу, и к их тошнотворному запаху прибавляется запах желудочного сока, от которого Лоче хочется блевать еще больше. Когда все, что он съел, оказывается вне его желудка, Тайззиронт останавливается и вынимает окровавленную руку из отверстия Лочи. У этой мерзости, судя по всему, есть какие-то зачатки интеллекта, потому что оно издает разочарованное цоканье. За это время мужчина пытается отдышаться и, насколько это возможно, отдохнуть от постоянной боли и наполненности.       Император ходит вокруг Лочи кругами, пока не останавливается прямо перед его рвотой. Куски мяса были меньше, чем изначально, и клешней Эон берет несколько, а затем заталкивает их обратно в человеческий рот. Лоча пытается сопротивляться, но клешня монстра находится глубоко в его глотке – Тайззиронт лично следит за тем, чтобы необходимое пропитание усвоилось его самкой, его маткой. Ему нужно, чтобы она смогла принести ему здоровое и сильное потомство, лучшее из всех его детенышей.       Когда выблеванная плоть снова оказывается в его желудке, Лоча чувствует тяжесть. Кожа на его щеках неприятно стянулась из-за высохших слез, анус все еще горел огнем. Остатки его рвоты воняют, но стоит Распространению вернуться к первостепенной задаче, все отходит на второй план.       Тайззиронт пристраивается к нему сзади, только в этот раз не рукой, а брюшком. Лоча в ужасе смотрит назад, когда понимает, что сейчас должно произойти.       С конца брюшка показывается длинная, толстая хитиновая трубка. Эон проверяет, достаточно ли крови в анусе человека, и аккуратно, почти благоговейно приставляет яйцеклад ко входу и слегка надавливает, чтобы протиснуть это внутрь.       «Нет, нет-нет-нетнетнетнет…»       Когда яйцеклад входит наполовину, Лоча кричит от боли и ощущения колоссального давления в кишках. У него не хватает сил стоять на четвереньках, и грудью он падает прямо в собственную рвоту, но в данный момент это последнее, о чем он думает. Яйца начинают один за другим оседать в его чреве, первое, второе, третье… На десятом на животе Лочи уже виднеется выпуклость, которая растет с каждым новым выродком.       Где-то на тридцатом Лоча сбивается со счета, ему тяжело дышать, голос давно сорвался, и все, чего он хочет – смерть, сладостное вечное забвение. Боль невыносимая, все тело как будто режут сотней ножей сразу. Он перестает молиться, и впервые в его душе появляется чистая ненависть к своей Матери. За эти мысли больше не стыдно, не после того, что он переживает сейчас. За долгие столетия его бытия эманатором Изобилия Лоча наконец понимает, что Яоши лицемерна. Даже называть Ее Матерью теперь ощущается неправильным, ведь всякая мать должна любить своих детей и заботиться о них, верно? Яоши далека от любви, ей чуждо понятие заботы, ведь все, что ей интересно – удовлетворение своих интересов и самоутверждение засчет мнимой помощи, которая всегда оборачивается трагедией.       Когда Тайззиронт проталкивает внутрь последнее яйцо, Лоча понимает, что не чувствует своих ног. Сколько времени он простоял так? Час, два, шесть? Он не знает, но чувствует, как ломит все его тело. Больше всего напрягается поясница – она неестественно прогнулась под грузом чудовищной кладки внутри. Лоча не хочет смотреть на свой живот, не хочет видеть, что он сейчас собой представляет, но понимает, что выбора у него снова нет. С тех пор, как Яоши сделала его своим эманатором, она забрала себе все его права: право голоса, право выбора и даже право на его собственное тело.       Император Инсекторум, в полной мере удовлетворенный видом растущей внутри человека кладки, улетает из пещеры, оставляя Лочу одного. Собираясь с силами, Лоча еле-еле садится на колени, чуть не теряя равновесие. Центр его тяжести значительно сместился, ноги дрожат. Он чувствует засохшую кровь на теле и морщится, затем осторожно дотрагивается рукой до ануса – тот на ощупь горячий и растянутый, почти воспаленный. Затем Лоча опускает взгляд на свой живот и тут же отводит его в отвращении. Вместо привычного плоского живота на его теле теперь красная бугристая масса. Яйца перекатываются внутри, вызывая новые волны тошноты, кожа покрыта сетью ярко-фиолетовых растяжек, но хотя бы не порвалась.       Лоча пробует встать, но большой живот и слабые ноги мешают это сделать. Понимая, что сейчас бесполезно прилагать какие-то усилия, он ложится на солому, предварительно убрав в сторону покрытые рвотой участки. Сон сейчас – приоритетная необходимость.       Когда Лоча ложится, то понимает, что кладка давит на его диафрагму, из-за чего становится тяжело дышать. Приходится выгнуть спину, чтобы не задохнуться.       В конце концов ему удается заснуть после этого ужасного опыта.       Когда Лоча просыпается, он сразу замечает, что стал больше. Хочется верить, что это иллюзия, созданная его измученным мозгом, но нет. Твари внутри действительно росли.       Тайззиронт так и не появлялся больше, отчего Лоче было немного спокойнее, но вид растущей кладки все-таки наводил на него панику. Что, если они станут слишком большими? Что, если его смертное тело больше не сможет это выносить? Было бы лучше ему умереть много лет назад от чумы, чем от этой мерзости. Лоча прикасается к своей горячей и тонкой коже кончиками пальцев, по его телу сразу проходит дрожь. Он направляет мнимую энергию во все раненые участки, чтобы не развалиться прежде чем он сможет избавиться от этого бремени.

***

      Дни сливаются в один, Лоча то приходит в себя, то теряет сознание от истощения. Недавно его живот изогнулся странным образом – отродья вылупились, и теперь скорлупа болезненно выступала из-под кожи. Лоче было до тошноты противно смотреть на себя. Все это больше походило на гротескную пародию на беременность, на священность и интимность создания новой жизни, это было так противоестественно.       Лоча переживал сильнейший внутренний конфликт, который у него когда-либо был. Всю свою жизнь он привык думать о любой форме жизни как о даре Божьем, его отец-архиепископ всегда говорил, что любое существо неприкосновенно. «Тогда как же жертвоприношения для бога, отец? Ягнята тоже живые». На этот вопрос архиепископ никогда не давал ответ, и маленькому, юному, совсем неокрепшему мозгу Лочи было сложно это понять. Став старше, Лоча, конечно, понял, что Церковь – сборище лицемеров, жаждущих власти и денег. Действительно верующих людей клеймили еретиками и сжигали, все, что не вписывалось в понятие «религия», объявлялось сектой, но его принципы не изменились – жизнь есть жизнь, в любой форме она была, есть и будет считаться для него священной и неприкосновенной. Теперь, отяжелевший и почти беспомощный из-за тварей внутри, Лоча уже не был так уверен. Паразиты питались им, высасывали все до последнего и, судя по всему, не торопились выходить за пределы его влажной, темной и теплой утробы. Как такую мерзость можно считать священной?       «Это не жизнь, это ошибка, созданная чудовищем из низкого инстинкта самовоспроизводства», – думает Лоча. Недавно ему снился сон, прекрасная, несбыточная мечта – он взял нож в свои руки и вспорол себе брюхо, убив всех до последней личинок внутри. С извращенным удовольствием Лоча думает о том, что, будь у него возможность, он бы оторвал головы и лапы каждой, выпотрошил бы и скормил свиньям труху, а пустые оболочки размельчил бы и пустил по ветру. Сразу после таких мыслей он чувствует разочарование – в пещере нет ничего острого, даже камней. То ли это сложилось естественным образом, то ли Тайззиронт постарался.       Опираясь о стену, Лоча встает на ослабевшие ноги. Во время ходьбы – унизительного ковыляния – приходится поддерживать живот обеими руками из-за его тяжести. Уже не в первый раз он идет к выходу, но не для того, чтобы сбежать, а для того, чтобы просто насладиться солнечным светом. Пещера находилась на самом верху Улья, и в таком уязвимом состоянии Лоча бы точно не смог убежать.       Сев в центр, где свет падает лучше всего, Лоча устало прикрывает глаза. Выводок растет быстро, и он не может не задаваться вопросом, как они появятся на свет и выживет ли он сам? Конечно, он эманатор Изобилия, но он далеко не бессмертный. Если раны, причиненные ему во время их появления на свет, будут слишком серьезными, Лоча не сможет исцелить себя.       От мрачных мыслей его отвлекает шевеление внутри. Они как будто борются за место, которого с каждым днем становится все меньше. Лоча кривится от отвращения, желание навредить себе, пальцами разорвать тонкую кожу и убить выродков становится сильнее с каждым мгновением этой пытки.       «Ты так хорошо справляешься, дитя».       – Заткнись, уйди из моей головы! Заткнись, заткнись…       Голос Матери не замолкает, и Лоча зажимает уши ладонями.       – Я ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу! Ты лицемерная, поганая дрянь, не знающая о милосердии и сострадании абсолютно ничего.       Наконец Лоча не боится выступить против. Что ему терять? Он уже сломлен до такой степени, что дальше просто некуда; он даже не уверен, что доживет до завтра.       «Ты просто запутался, дитя. Это для твоего же блага, ты должен гордиться. Ты служишь великой цели».       – Не думал, что создание мерзких ублюдков является великой целью, – Лоча язвительно фыркает, а затем стонет от боли, когда твари начинают шевелиться активнее. Ощущение такое, будто во все его внутренности впиваются раскаленными иглами, а затем мешают все в кровавую кашу.       Мать перестает с ним разговаривать, и в голове, наконец, наступает долгожданная тишина.

***

      Через несколько дней случается то, чего Лоча одновременно боялся и долго ждал – потомство становится достаточно развитым, чтобы жить вне материнской утробы. Боль просто адская, она длится уже пять или шесть часов – Лоча определял время по солнцу, но не так давно его закрыли тучи.       Лоча чувствует, как тяжесть выводка смещается вниз, и тяжело дышит. Технически, у него нет схваток, потому что нет матки, но толчки тварей сильны и беспорядочны, и этого хватает, чтобы задыхаться в агонии.       Он лежит на боку – единственное положение, в котором вес кладки не давит на его легкие или позвоночник – и надеется, что осталось немного. Даже смерть перестает казаться чем-то страшным, Лоча даже жаждет ее, только бы эта мучительная пытка закончилась.       В животе что-то смещается вверх, и Лоча кричит, потому что ощущения такие, будто личинки решили выгрызть путь наружу.       – Пожалуйста, хватит… Я умоляю…       Лоча устает от боли, от мольбы, от всего. Лоча хочет конца – конца боли и конца своей жизни, ему не важно, – хочет, чтобы это прекратилось.       Через несколько минут Лоча слышит что-то, похожее на треск. Лоча понимает, что ошибался, когда думал, что больнее быть уже не может. Оказывается, нет ничего невозможного – боль усиливается в несколько раз, в животе становится горячо. Странные звуки становятся громче, и остатками разума Лоча догадывается – мерзости действительно выгрызают себе путь.       Кожа не выдерживает натиска и рвется, Лоча видит, как из зияющей раны выползают личинки. Они наполовину сформированы, их крылья сложены на спине, тела в какой-то слизи и в его собственной крови. Превозмогая боль, Лоча садится, прислонившись спиной к стене, и начинает вытаскивать оставшихся руками. Десять, пятнадцать, тридцать… В конце концов все тридцать четыре личинки оказываются снаружи, и впервые он вздыхает с облегчением. Он несколько минут просто сидит там, утомленный, с наполовину вытащенными наружу и разорванными кишками, и наслаждается ощущением пустоты. Его тело теперь снова принадлежит ему, и Лоча скорее умрет, чем позволит кому-нибудь снова так грязно воспользоваться им.       Вокруг все в крови, она продолжает вытекать из раны, и Лоча, собрав последние силы, начинает исцелять себя. Он пережил это, значит, он должен, обязан выложиться на полную и вылечить себя. Родная мнимая энергия окутывает его пальцы и стремится к его внутренностям, соединяя кишки вместе. Это занимает немало времени, но все-таки стоит того – кровотечение останавливается, кишки снова соединены в единое целое, и Лоча засовывает их внутрь себя. Отчаянно хочется поддаться усталости и уснуть, но Лоча упрямо хватается за сознание и сосредотачивается на задаче. Самое сложное позади, осталось только залечить рану, но мнимость все труднее и труднее контролировать, потому что почти все силы ушли на исцеление его внутренностей. Руки Лочи подрагивают, он осматривается и видит, что личинки ползут ближе к выходу из пещеры, туда, где светлее. Несколько не пережили рождение и лежат там, куда Лоча их откинул.       Лоча берет одного из созданий и осматривает. На зачатках лап уже есть хеты – они значительно меньше и тоньше, чем у взрослых особей, но такие же острые. Понимая, что сейчас это единственный выход, Лоча отрывает одну и зубами проделывает дырку на кончике, делая подобие иглы. Затем аккуратно выдергивает несколько волос на голове и скручивает их вместе, пока они не становятся прочной нитью. Внутренне он понимает, что больнее, чем было, уже точно не будет, но все равно сжимает челюсти и морщится, когда начинает зашивать себя.       Когда он заканчивает, солнце уже успевает сесть за горизонт. Новорожденные не проявляют к нему интерес, и Лоча наконец может поспать. Стоит ему только закрыть глаза, как он тут же отключается.       Лоче снится бескрайнее поле белых ирисов. Рядом с ним стоит его отец-архиепископ, только теперь он – старый скорченный старик с редкими седыми волосами. Он смотрит вдаль, один его глаз покрывает мутная белая пленка.       – Ты сердишься на меня? – его голос скрипит как плохо смазанная дверь.       – А я могу не сердиться?       – Я твой отец. Тебе бы поучиться у старших братьев вежливости.       Лоча хмыкает и его взгляд устремляется туда, куда смотрит архиепископ.       – Не откажешь этому старику в последней прогулке?       И Лоча по какой-то причине не отказывает. Они с отцом идут рука об руку, пока не доходят до могильной плиты.       – Из всех детей ты больше всех похож на нее. – Старик грустно улыбается, на его лице образовываются глубокие морщины. – Она умерла, рожая тебя. Наверное, поэтому я так тебя ненавидел. Лоча молчит. Сейчас перед ним не его отец, сейчас перед ним мужчина, потерявший единственную женщину, которую он когда-либо любил. Он раздавлен горем, на нем груз ответственности за пятерых детей.       – Всю жизнь я считал тебя ее убийцей, – он впервые смотрит на Лочу. – А потом ты умер от чумы. Я скрыл твое тело и похоронил в могиле рядом с ней. Подумал, что она бы этого хотела.       – Прости, – Лоча не знает, почему извиняется. Кажется, будто в этот момент извиняться – единственное, что вообще уместно.       – Нет. Это ты меня прости.       Отец садится рядом с могилой матери и засыпает. Лоча смотрит на него и неожиданно чувствует себя полностью свободным. Он идет дальше, пока знакомый шип не протыкает ему руку.       Когда Лоча просыпается, он слышит жужжание и гром. Без груза тварей вставать теперь намного легче, хотя все еще больно. Он идет к выходу и видит, как Тайззиронт направляет армию жаложуков высоко в небо. Сначала Лоча не понимает, зачем, но потом из-за туч показывается огромная каменная фигура.       Повелитель Янтаря действительно внушал благоговейный страх одним своим присутствием.       Тайззиронт заметно паникует, когда одним махом Клипот заставляет жуков взорваться, и собирается бежать, но гигантский молот настигает его раньше. Лоча думает о том, что он, возможно, первый и единственный человек, который застал смерть эона, и он уверен, что это потрясающе красивое зрелище. Лоча чувствует восторг и безудержную радость внутри и хрипло смеется.       Наконец-то все кончено.       Клипот, без сомнения, чувствует метку эманатора, но не обращает на Лочу свой взор. Когда он уходит, Лоча все равно встает на колени, в почтении склоняя голову и прикладывая ладонь к груди.

***

      Через несколько дней Лоча более-менее восстанавливается и спускается с вершины Улья. С тех пор, как дрянь вылезла из его тела, Яоши ни разу не заговорила с ним. Может, это и к лучшему.       Когда Лоча проходит значительное расстояние от Улья, он видит кратер с мертвым Тайззиронтом на дне. В его голову приходит безумная идея, и он улыбается ей. Мнимая энергия практически вытекает из его пальцев и превращается в белый гроб. Лоча берет то, что осталось от Распространения, и надежно запечатывает там.       Рано или поздно он отомстит. Лоча лично удостоверится, что от Яоши не останется даже пепла.