Диафрагмальное дыхание

Тренировки с наступлением сезона становятся всё жёстче и жёстче, а их сердца — всё одержимее и одержимее победой. Иванов думает, что лёд он видит чаще, чем обои в своей квартире, в лицо тренера — чаще лица своей матери. От клюшки на красных ладонях со временем появляется всё больше и больше мозолей, рюкзак кишит вырванными из тетрадей листками, на которых он во время уроков рисует здание ледового, что словно отпечаталось на сетчатке глаз. Ошенберг всегда смотрит изучающе, но никогда — осуждающе. Иванов часто ловит его взгляд на себе во время уроков в школе, на чересчур частых тренировках, на их совместных прогулках, иногда с командой, иногда — вдвоём. Ни в чём не отдавая себе отчёта, Иванов смотрит в ответ. Ошенберг — он солнечный. С мягкими волосами, которые он моет лавандовым шампунем (Иванов знает, знает, потому что сам им пользовался у него дома), приятным тембром голоса, ястребиными чертами, почти женски нежными руками и стальной хваткой. Иванову лучше знать, он спал с Ошенбергом в одной кровати. Иванов думает, что у Ошенберга мозолей на руках больше, чем у него самого, и мысль об этом становится ему неожиданна и даже неприятна. Не привык он думать о других, и уж тем более о сокомандниках. У Ошенберга солнце зарывается в мягкие волосы, прячется в щербинках между зубов, скользит аккуратно меж острых лезвий коньков и ждёт в складках одежды. Он сам весь солнечный, светится изнутри ярче даже самой яркой звезды, плетёт-плетёт вокруг Иванова солнечные сети, — не тронь — обожжёшься! — и, сам того не замечая, Иванов этому и не слишком даже препятствует. Иванова не корми ни роллами, ни чупачупсами со вкусом колы, — дай только Ошенберга рядом. Иванов понемногу склоняется к тому, что сошёл с ума. Как только чёртов сокомандник оказывался рядом, губы пылали, сердце эхом начинало отдавать в ушах, и Иванов чувствовал, как тугим узлом в низу живота стягивалось возбуждение. Он сглатывал, мотал головой из стороны в сторону, вызывая смешки у команды, но образ Ошенберга никак было не изгнать из чертог его разума. Стоило Ошенбергу бросить на Иванова краткий взгляд во время тренировки, как его губы, хоть и скрытые под маской хоккейного шлема, уже запылали. Неприятное покалывание не пропадало, а с каждой секундой лишь нарастало. Серафиму титанических усилий требовалось даже просто отвести взгляд от сокомандника, и он даже пропустил мимо ушей важные слова тренера о тактической подготовке. — Иванов, в каких облаках летаешь? — тренер нахмурился, и Иванов громко сглотнул. Не стоит считать ворон хотя бы на тренировке. Заметить, что Иванов столбенеет после взгляда Ошенберга, совсем несложно. Нельзя позволить, чтобы об этом узнал кто-то кроме Иванова. Особенно игрок под чёртовым номером пятнадцать. — Можно выйти? — молчаливый кивок тренера был ему ответом, и Иванов живо выехал со льда, так же проворно сбросив коньки и пытаясь не замечать косых взглядов, коими его проводили сокомандники и тренер. Мигом вылетев в раздевалку, Иванов стащил с головы шлем, упав на скамью с обивкой. Сердце грозилось вырваться из клетки рёбер, словно птица, ноги незаметно стали ватными, а тело мягким и податливым, словно желе. Он положил локти на колени, прижал ладони к ушам и наклонил голову вниз, зажмурившись и пытаясь успокоиться. Поэтому он не слышит, когда вновь хлопает дверь раздевалки и над ним нависает чужой силуэт, а когда Иванов открывает глаза, вскинув голову, дыхание тут же замирает, и даже сердце, словно замедляясь, прекращает свой неустанный бой. — Всё в порядке? — Ошенберг совсем не выглядит обеспокоенным. Иванов неуверенно чешет затылок. Ошенберг сделал шаг вперёд, его пальцы перебирали ткань кармана. Что-то щёлкало в его голове, складываясь в единую картину. — Вполне, — промямлил Иванов. — Голова закружилась. Улыбка Ошенберга была широкой, искренней, обнажающей зубы. Глядя на неё, до Иванова долетело запоздалое осознание. Ошенберг не просто что-то знает. Он знает всё. — Вставай на колени, Серафим, — произнес он тихо, но эта фраза ударила Иванова сильнее любого кулака, — бери то, что всегда хотел. Мир на мгновение замер. Чужие голоса, слабо доносящийся до них гул катка. Иванов смотрел на Ошенберга, пытаясь прочесть в его глазах блеф, но там была лишь холодная, непреклонная уверенность. Это была новая игра, и правила её были безумно притягательны. Медленно, с вызовом во взгляде, Иванов опустился на колени, пока Ошенберг снимал спортивную форму. И хотя интонации были неуверенными, просящими, но закушенная губа и пылающий взгляд говорили лучше всяких слов. Они думали сейчас об одном и том же, пронзённые этой внезапной мыслью насквозь, как иглой, соединённые ею, но Иванов всё ещё сопротивлялся. Он отвёл взгляд, проигнорировав немой вопрос и думая о том, возможно ли выйти из этой ситуации без потерь. Иванов стиснул зубы и нервно мазнул пальцами по своему подбородку. Он много раз видел Ошенберга в одних боксерах, но впервые за всё время Ошенберг раздевался не просто так, а для него. Иванов прошёлся руками по бокам Ошенберга, скользнул по его бёдрам, накрыл ладонью проступающий под боксерами член. Потёр пальцами то место, где ткань была уже влажной, и поймал губами тихий стон. Ощутил встречное движение бёдрами, скользнул ниже, погладил и слегка приподнял яйца. Снова толчок навстречу, мягкий, но перетряхнувший все внутри — Ошенберг молил его продолжать. Иванов подцепил пальцами резинку его боксеров и спустил их с бёдер, подхватил сокомандника под ягодицы, давая ему почувствовать собственное возбуждение. Пальцы Ошенберга требовательно сжались на плече — уже не такие осторожные, как прежде, и Иванов подтолкнул его к скамье. Ошенберг сел, разведя ноги — колени дрогнули, словно он хотел свести их обратно, но Иванов ему не позволил, устроился между ними, упёрся в них ладонями. Немного отстранился, чтобы положить правую ногу сокомандника себе на плечо, потёрся о неё щекой. Ошенберг весь напрягся, подобрался, словно пытаясь вырваться, схватился рукой до побеления костяшек пальцев за перегородку между мягкими двусторонними скамейками, но Иванов только крепче сжал пальцы, склонил голову и провёл языком по бедру, оставляя на нём влажную дорожку слюны. Потёрся носом, прихватил кожу зубами — Ошенберг ощутимо вздрагивал от каждого движения и наблюдал за ним настороженным взглядом. Это была новая, неизведанная территория, которую они изучали без спешки. С полным осознанием того, что всё это может впоследствии плохо кончиться. Грудь Ошенберга часто вздымалась от сбившегося дыхания, взгляд плыл, но движение, которым он провёл по шее Иванова прежде, чем убрать руку, было нежным. Иванов не хотел останавливаться. Он придвинулся ближе, провёл рукой по напряженному животу Ошенберга, по завиткам волос в его паху. Коснулся члена, открывая покрасневшую головку. Было скользко, горячо — и очень твёрдо. Хотелось ощутить это ртом. Иванов склонился, прижался губами к чувствительному месту под головкой. Почувствовал, как под ними пульсирует венка, провёл по ней языком. Ошенберг застонал, вскинул бёдра, подставляясь под ласку, выпрашивая большего. — Серафим, пожалуйста… — прошептал он — интонации были ломаные. — Перестань. Иванов опустил голову и взял его член в рот, прошёлся вниз по напряжённому стояку. Ошенберг подавился стоном, толкнувшись глубже. В его воспалённом мозгу вспыхнуло «Ты сосёшь лучше всех девушек, что у меня были». Запустив руку в чужие волосы, Ошенберг начал медленно, боясь надавить слишком сильно, двигать рукой вверх и вниз, с каждой секундой ускоряясь всё больше, и уже через считанные доли секунды рот Иванова наполнился густой полупрозрачной жидкостью. Незаметно вытерев губы, он встаёт следом за вставшим Ошенбергом, и по его губам расползается тонкая ухмылка. — Кончаешь, как девчонка, — усмехнулся Иванов, сглатывая и почти морщась от бешеного напряжения в паху — он ведь всё ещё был в форме. Едва он поднимает руки, чтобы освободить себя от одежды, как Ошенберг медленно отводит их в стороны. — Позволь. — не требует, просит. Иванов вскидывает брови, но руки опускает. Ошенберг, широкоплечий, высокий, нависает над ним, начиная медленно снимать с него одежду слой за слоем. «Какой ты красивый», — крутится в его голове, но не находит выражения в словах. Ошенберг, почти не глядя на чужое оголённое тело, прижимает Иванова одной рукой к себе, второй шаря по чужим ягодицам. Иванов заметно вздрагивает, когда сразу два пальца давят на вход и проникают внутрь. Пальцы по самые костяшки проваливаются внутрь и растягивают тугие стенки, что с каждым разом поддаются напору больше и больше. Ошенберг хрипло дышит ему прямо в ухо и жмётся ближе, так что Иванов невольно скользит вставшими сосками о чужую грудь. Иванов замирает, когда его ануса касается крупная головка и постепенно входит. Ошенберг рвано рычит и погружает член дальше, пока не шлёпается яйцами о ягодицы. Разум растекался, будто смоляная жидкость, в агонии блаженства; он давно не испытывал такого неземного удовлетворения. Иванов пытается расслабиться, но буквально чувствует чужую плоть в своём животе. Напряжённые руки, обвитые венами, держат его вокруг талии и прижимают ближе, словно он мог куда-то убежать. Ошенберг толкается сначала медленно, но почти сразу срывается на быстрый темп. Иванов стонет от глубоких размашистых толчков, но, будучи обездвиженным, он лишь слабо царапает чужие предплечья. Иванов дёргался при каждом толчке о простату, и Ошенберг наклоняет его вперед и закидывает ему одну ногу прямо на синюю скамью, открыв себе ещё больше доступа. Ноги Иванова уже занемели и перестали слушаться, живот распирало от возбуждения и жара, что растекался под кожей, обволакивая каждую клетку. Чуткий Ошенберг кладёт красную ладонь на чужой мокрый член и медленно проводит по нему. Проходит немного времени, и Иванов не выдерживает, изливаясь в мокрую ладонь. Прошипев, Ошенберг резко выходит из него, глядя на поблёскивающие от пота ключицы Иванова сверху вниз. Он всё ещё держит его за талию и, проводя широкой ладонью по чужой пылающей щеке, смотрит прямо в глубину чужих лазурных глаз, анализирует, молча слушает их с сокомандником сбившееся дыхание. — Можно я тебя поцелую?