Аt the bottom of your pupils, perhaps a Person : [ На дне твоих зрачков, возможно, человек ]

Когда тебе семь, твою руку сильно сжимают и ведут в чужую комнату – это не кажется тебе реальным. Ты знаешь на языке тела всего одну фразу – "я собираюсь тебя ударить" (потому что взрослые не всегда говорят это вслух) и ожидаешь толчка, но он отпускает тебя сразу после того, как щелкает дверной замок. В конечном счете, через несколько лет именно ожидания и подталкивают тебя к краю. Стоит зарубить себе на носу, что ничего хорошего от них не приходит, но ты, почему-то, всегда был плох в здоровых привычках. До какого-то момента ты непонимающе смотришь на пьяного приемного отца, который отходит в сторону и садится на диван перед телевизором. Он почему-то улыбается и похлопывает по месту рядом с собой. Это странно, все сейчас странно, но ты не знаешь, что именно. Он будто даже не замечает – окликает тебя и говорит, чтобы ты сел, когда ты замираешь на месте. Смотришь с высоты своего роста. Когда отец стоит твое лицо обычно чуть выше его таза, – это неприятно, когда нужно обняться для фотографии, а он сжимает твои уши двумя руками и прижимает затылок к своему животу в грязной майке-алкоголичке, но так до тебя хотя бы редко долетает запах его перегара – только горклый запах мужского тела и пролитого пива. Теперь, когда вы на одном уровне, ты думаешь что перегар является твоим самым главным врагом в этой комнате. Дома тихо, слегка темно, а атмосфера кажется немного странной на этот раз, и, даже если он не замечает, ты придаешь этому значение. О, конечно ты придаешь. Осматриваешь его позу на предмет угрозы. Но на языке тела ты знаешь всего одну фразу, а тело твоего отца напряжено неуловимо по-другому. Он откинулся на спинку дивана рядом с подлокотником – из такого положения будет трудно тебе врезать: может быть, одной рукой, но после удара у тебя будет время вскочить и отбежать, пока он раскачивает грузное тело, чтобы подняться. Ты поднимаешь взгляд на его пустое лицо, похожее скорее на кожаную перчатку, натянутую на жестяную банку; он широко улыбается, и подзывает тебя – "мы просто посмотрим фильм, садись, давай, мы посмотрим фильм". Поэтому ты не знаешь, что происходит, но перестаешь так сильно сжимать плечи. Потому что это странно, но, обычно, если делать то, что говорят, то нарисованная улыбка не спадает до самого конца и тебя не бьют. Ты стоишь там, угроза не кажется тебе реальной, потому что до этого не являлась частью твоей реальности, и в этот момент ты совершаешь глупость. Досадную маленькую оплошность. Потому что ты маленький. Маленький и очень, очень глупый. Эндрю смотрит на то, как Касс нервно улыбается ему и не воспринимает просьбу, которую она издала с этой улыбкой, за человеческую речь. Человек не может так говорить. Эндрю не может даже моргнуть, настолько неправильным ему кажется то, что он сейчас услышал. Касс, Касс не может так говорить. Ему четырнадцать, когда его мир рассыпается на куски. Ему четырнадцать, но он чувствует себя очень, очень маленьким. Тебе, должно быть, семь, когда ты еще не до конца перестал верить улыбкам и думаешь, что просто исполнишь прихоть своего папаши о совместном просмотре телевизора, а потом уйдешь наверх, в свою маленькую сырую комнату без нормального отопления. Возможно, это просто странный пьяный сентиментальный порыв. Такое уже было, хотя он и не пытался притащить тебя за шкирку. Думаешь, что все будет нормально, потому что скоро должна вернуться приемная мать и он не сможет сделать ничего серьезного, когда она так скоро вернётся, а раз не собирается бить – то это не страшно. Как будто если человек не бьет тебя, то нет ничего другого, что он мог бы сделать. Должно быть нормально так думать в возрасте около семи. По-детски – забыть в четырнадцать. Блядски тупо – не убиться к двадцати. Ты садишься. Пытаешься сесть на диван, вернее, но тебя удерживают неприятно теплые руки и садят на чужие колени. Он берет пульт и правда включает телевизор. Вы смотрите какое-то глупое шоу с викториной на максимальной громкости. Постановочный смех оглушает, музыка слишком громкая и если правильные ответы участников бьют тебя по ушам - то гудок провала заставляет барабанные перепонки и вовсе пульсировать. Он начинает слегка ерзать и пододвигает тебя к себе. Не сразу. Минуты через три. Его руки крепко остаются на твоих боках. Тебе семь, когда ты думаешь, что он просто не может усесться и не понимаешь, почему у него появилась одышка, но тебе мерзко. Гнилостный запах его рта заполняет пространство между вами. Перегар – главный враг, – будто становится сильнее. Семь, когда он начинает говорить с тобой и не отпускает, когда прикосновение становится странным и ты хочешь слезть. Семь, когда его широкие и заляпанные пивом домашние шорты натягиваются позади тебя. Ты чувствуешь перегар, гниль, его твердость, мягкость его жира и старой кожи. Пытаешься дергаться, но, кажется, твоя борьба заводит, потому что на каждый рывок вперед приходится один – проезжающийся назад. Тело стягивает омерзением так, что ты не можешь пошевелиться, о, ты не можешь пошевелиться, – почему ты не можешь пошевелиться? – а его руки сжимают твои бока и держат: за ноги, за бедра, ребра, плечи, рот, шею, грудь и толкают, толкают. Он говорит просить и ты просишь, но это – не кажется тебе реальным, потому что ты не знаешь, не знаешь. Зачем это, что это, почему, зачем, зачем; потому что это странно, так странно, неприятно, отпусти, пожалуйста отпусти. Не реально то, сколько раз ты в ужасе прошептал слово "пожалуйста". Нереально было бы тебя не услышать. Хотя, может быть, викторина была слишком громкой. Семь, когда приемная мать, Шельма, приходит, щелкает дверью и к тому моменту когда она доходит до комнаты он просто держит тебя в объятиях, а твое дыхание слишком поверхностное и быстрое. Он ссаживает тебя в сторону и идет к ней, а Шельме не настолько есть до тебя дело, чтобы понять, что ты не можешь дышать. Когда они целуются – тебе позволено выйти за дверь. Влететь в свою комнату без дверной ручки и шмякнуться на пол спиной к двери, прижаться к ней так, что позвонки впиваются в тонкую опаленную прикосновениями на спине кожу и трещат. Тебе панически хочется забраться в угол, под стол, но если он придет – будет слишком легко тебя поймать. Лечь на кровать – но он может снова прижаться со спины. Ты закрываешь глаза, когда желудок предупреждающе сжимается, и пусть он в другой комнате заставляет Шельму громко и противно кричать, его руки – все еще на тебе. И ты не можешь спорить с собственным желудком. Эндрю в восемь ломает руку, кубарем вывалившись со второго яруса своей кровати в попытке спихнуть приемного брата – практически висит на собственной руке, застрявшей между двумя железными перекладинами и кричит так сильно, как никогда раньше и ни разу позже. Когда Эндрю в четырадцать широко раскрытыми глазами смотрит, как двое полицейских встают между ним и Касс – это все еще не кажется ему реальным. Касс пытается что-то им объяснить с нервной улыбкой и поглядывает на него искоса. Хиггинс стоит рядом с ним. Близко (чтобы Эндрю, видимо, чувствовал что он на его стороне), но слишком – и он не чувствует. Позади Касс за открытой дверью полицейская машина не выключает мигалку. Он ничего не слышит. Позади него диван, но он не может на него сесть и вжаться в спинку. Старается не двигаться, потому что половину тела простреливает резкой болью. Где-то сбоку шумит телевизор. Он не слышит, дышит ли, за этим шумом. Может быть, он все таки перестал дышать. Кэсс, судя по виду, поднимает голос и взмахивает руками, не слушая требования полицейского. Она выглядит так, как выглядят женщины в сериалах, когда режиссерам нужно показать честного свидетеля и невинную жертву. Эндрю думает, что они ей поверят. Он бы поверил. Час назад поверил бы. Они не верят. Эндрю семь, восемь, может быть десять или двенадцать, а в конце концов четырнадцать. В пятнадцать он держит в своих руках брата – Аарона трясет так сильно, что это больше похоже на судороги, – позволяет врезаться лбом в свою шею до боли, тянуть футболку скрюченными пальцами, не обращая внимания на то, как накаляется кожа в местах соприкосновения, и медленно гладит по лопаткам, не отводя взгляда от пространства за его спиной – лестницы вниз, зная, что где-то там кафельный пол, на котором лежит Тильда. Что-то, что было Тильдой. В пятнадцать с половиной, в темноте комнаты он сам едва справляется с тем, чтобы не дергаться – но его наконец, наконец никто не трогает, когда нервы пульсируют, будто надрезанные, предплечья жжет, жжет, жжет, и жжет по разному – как раскаленные искры иссохнувшего солнца. Человек в этой комнате есть, он есть, когда Эндрю сидит на коленях и изо всех сил толкает пол ладонями, только чтобы удержать монолитную тяжесть собственного тела, нагруженной свинцовыми гирями головы – все кружится, кружится, и больше не останавливается, и когда напряженный голос испуганно спрашивает: "ты не хочешь жить?", он, захлебываясь вдохами, мало что может ответить. В двадцать два все это мелькает перед глазами, как улей из ос с острыми жалами, когда его со всей силы отталкивают к распахнутому окну так, что он едва не вываливается наружу, но остается лежать на подоконнике, пока его руки заламывают за спиной. Холодный воздух бьет в лицо и Эндрю окатывает волной ужаса, когда он сталкивается с высотой один на один. Грудь прижимается к оконной раме, он почти не видит ничего из-за дымки боли, застилающей глаза и все воспоминания, которые он еле уложил в себе, взметаются вихрем, и тут же выбрасываются адреналином. Эндрю не видит ничего, кроме пустоты под собой. Чувствует тело за спиной. Его удерживают, наполовину высовывая из окна и, кажется, за шумом ветра он слышит звук чужой пряжки и не может оказать сопротивление, когда перед глазами только – он, высота, он, метры до асфальта, он, высота, высота, высота. В двадцать два Аарон хмуро спрашивает: – А где тогда он? А потом все вертится и больше не останавливается. – Эндрю, где Нил? Эндрю остается точно таким же, когда понимает, что все внутри замерло и не может этого принять. Ники нервничает и сводит всех с ума своими нервами, все двигается вокруг безостановочно и тысячи звонков обрушиваются на сеть провайдеров, работодателям, знакомым, друзьям – Элисон обзванивает всех, кто хоть сколько-нибудь имеет значение и выглядит такой холодной, замерзшей, с ледяным спокойствием сбрасывая без прощания очередной бесполезный вызов. Эндрю чувствует себя так, будто бежит, когда не может остановить судорожное движение ногой пока ждет – Аарон низко склоняется над своим ноутбуком и его пальцы летают над клавиатурой, практически не касаясь. Возможно, что-то горит, потому что Эндрю видит темнеющий вечер, а потом – сумерки, яркий свет и оранжевый, много оранжевого, и ему жарко и душно, в ноздрях как будто запах дыма, перед глазами на секунду плывет и сердце екает. Он ненавидит это, он ненавидит. Беспомощность окатывает легкой паникой и дрожью и он ничего не может сделать. Это не поможет, это не помогает, никогда не помогает, Эндрю так много не чувствовал с тех пор, как ему было четырнадцать, чувства вырываются бесконтрольно, будто никогда и не были под контролем, и среди них мелькает самое, самое блядское – то, которое заставляет его ощущать все это, смотреть, как мир кружится в панике. Он ничего не может сделать – его сердце изрубцовано в мясо пока люди вокруг него нервничают. Ему хочется сползти на колени – ему хочется так, будто всегда хотелось. Водоворот закручивается с бешеной скоростью. И все это, к сожалению, реальность.