Тупой грязный

Звуки тяжелого дыхания эхом разносятся по комнате, усиливаясь, словно подпитывая сами себя, пока мы наконец не рушимся в потную кучу. Одинокий матрас Сайласа на полу в его детской спальне - это депрессивно. Более депрессивно, чем «клетка бедности, которое я называю домом. Но он здесь, и этого достаточно, чтобы я последовал за ним. Между нами произошел сдвиг после больницы. Мы не говорили об этом глубоко, но все стало ощущаться реальным. Более у определенным. Словно многие из наших невысказанных неуверенностей уложены в постель, и мы смирились с фактом, все что мы делаем вместе, не исчезнет при малейшем поводе. Я оборачиваю эту мысль вокруг себя и прижимаюсь к ней, так же как я прижимаюсь к обнадеживающему захвату рук Сайласа. Они в равной степени утешительны. Мы договорились, что не будем прилагать усилий, чтобы рассказывать людям, что мы вместе, потому что все важные люди в нашей жизни уже знают. Но мы и не скрываем этого. Тревис последний знак вопроса. Возможно, я немного подталкивал этот конверт, проводя больше времени здесь, в «Дом Рашей», в надежде, что он наткнется на нас, и мы наконец сможем оставить все догадки позади. Если он взбесится и попытается отнять Сайласа у меня, я предпочел бы столкнуться с этим раньше, чем позже. Почему бы не сейчас. Я все еще киплю от гнева, который не могу выместить на своих дерьмовых родителях. Его хватит на всех. Отец ушел, а мама пыталась исправиться после несчастного случая. Тревис может набрасываться на меня. У меня калечащие проблемы с детской привязанностью, и я официально поставил все эмоциональные фишки на Сайласа. Тревис может вырвать его из моих холодных, мертвых рук. Но он сейчас не часто бывает рядом. Когда бы я ни спрашивал Сайласа, он говорит, что отец ведет себя очень скрытно и настаивает, что он «работает над чем-то большим», что бы это ни значило. Пока он не просит у Сайласа денег, и ебет голову моему детке, я согласен с этим. Эта мысль заставляет меня сильнее прижать лицо к изгибу шеи Сайласа. Его кожа теплая, все еще раскрасневшаяся и влажная от пота, и запах нас настолько густой в комнате, что мне кажется, он пьянит меня, чтобы я уснул спокойным сном. Дыхание Сайласа проносится по моей коже, теплое и ровное, и я позволяю себе убаюкиваться подъемом и падением его груди под моим плечом. -Не засыпай, милый, - говорит он, его голос вязкий от сна, и прижимает поцелуй к макушке моей головы. Доверься Сайласу, он присматривает за мной, даже когда наполовину без сознания. Он знает, что я не буду спать больше нигде, кроме трейлера. Неважно, как сильно мама исправляется, я не могу этого сделать. Мне не следовало делать этого с самого начала. Откатываясь на несколько дюймов назад, я наклоняю голову, смотрю на него, и выгибаюсь в потягивании, как кот. -М-м, не сплю. Просто уютно. Он фыркает. Его глаза кажутся темными при тусклом свете; глубокий, коричневый цвет, который заставляет меня чувствовать себя укорененным на месте. Он наблюдает, как я потягиваюсь, используя это как предлог, чтобы потереть о него больше потной, голой кожей, и открытая привязанность в его глазах заставляет мое сердце делать странную штуку с толчком-сжатием. -Это то, что ты всегда говоришь. Потом ты начинаешь громко храпеть. Потом я бужу тебя, и ты тяпаешь меня, словно это моя вина, что ты не можешь держать глаза открытыми. -Это твоя вина, - говорю я, закрывая глаза. -Ты вытрахал из меня мозги. Как я должен оставаться в сознании после этого? Не говоря уже о том, чтобы встать и дойти до своего грузовика? Я не вижу его лица с закрытыми глазами, но я улавливаю самый мягкий звук, словно выдох воздуха, который говорит мне точно, какое выражение у него на лице. -Тебе нужно, чтобы я тебя понес? Как ребенка? -Да. Я перекатываюсь, шлепаясь всем телом на него и заставляя его крякнуть. Он обнимает меня, и почти незаметное сжатие, которое он мне дает, говорит мне, что он не хочет, чтобы я уходил. -Как твоя мама? Он уже знает, но это также стало нашей новой привычкой. Покупать время беседой, затягивая минуты перед тем, как нам придется расстаться. -У нее довольно хорошо получается. Служба опеки держит ее на коротком поводке. Они посадили ее на целое что-то-там улучшения безопасности показателей по наркотикам и алкоголю. Я не знаю, как это называется. Там, блядь, тонна бумажной работы, но соцработница не так уж плоха. Не покупает мамино дерьмо ни на секунду. Заставляет ее ходить в Анонимные Алкоголики и Анонимные Наркоманы и на уроки для родителей и все остальное. Пока что она пытается. Теперь, когда сезон мотокросса настал, я возьму всю помощь, какую смогу получить. Иногда я думаю, что мне следует просто бросить кататься и взять дополнительные смены или что-то вроде того, но я знаю, что буду скучать. -Не, ты не можешь бросить. Ты любишь это. Я бы хотел, чтобы ты видел себя, когда ты там, как ты светишься. Ты выглядишь так прекрасно. Мой лоб морщится. Я не думаю, что кто-либо называл меня прекрасным, и это создает тугое чувство в моей груди. Нужно отвлечь. -Да, ну ты знаешь, каково это. Это как свобода, поданная тебе прямо в руки. Сайлас долго ничего не говорит. Я прижимаю ухо к его груди, все еще покрывая его тело своим, и слушаю громкое сердцебиение. Может, мне не следовало этого говорить. Езда всегда была единственной простой вещью в моей жизни. Я полагаю, для него наоборот. Его пальцы обводят края шрама на моем предплечье, того, что я покрыл татуировкой с рисунком мотоцикла. Это моя первая татуировка, и единственная, которую мне сделал не Виш. Я сломал кость, когда перевернулся через руль, выполняя прыжок, за который мне не следовало браться, и я не получил последующий уход, так что она не зажила правильно. Нервы там все еще немного странные, так что проведение его кончиками пальцев зажигает покалывание по моей коже непостоянными маленькими волнами. -Это с того раза, когда ты сломал руку, верно? Я мурлыкаю и целую кожу над его сердцем. Я забыл, что он был там в тот день. Мои пальцы скользят по его ребрам, очерчивая каждую впадинку и бороздку, пока я запоминаю его тело. Если я узнаю его достаточно хорошо, он станет частью меня, и тогда никто не сможет по-настоящему отнять его. Кончики пальцев находят узел рубцовой ткани высоко над ребрами, сбоку от его пекторальной мышцы. Мне было интересно и раньше, но никогда не хватало смелости спросить. Он не ждет, пока я спрошу. -У меня проткнулось легкое. Я разбился и сломал ключицу два года назад. Кость проколола легкое, и им пришлось прорезать дыру в груди, чтобы оно снова надулось. Страх, темный и маслянистый, просачивается в меня при этой мысли. Что глупо, это было давно. Я не говорю, вдавливаю кончики пальцев в его кожу и цепляюсь за него еще крепче. Новости о несчастном случае дошли сюда в то время. Я никогда не осознавал, насколько они это приуменьшили. Говорили, будто он вернулся к гонкам едва ли через неделю. Я уверен, что в этом вина Тревиса, но не спрашиваю, подтверждение только затруднит сдерживание моей ярости. Все, что я могу сделать, это сосредоточиться на Сайласе, который здесь, передо мной, и на том, чтобы оберегать его. Его сердце продолжает стучать, быстро, но устойчиво, под моим ухом. -Кейд? - Его голос - шепот, но он звучит громко, словно ему вторит все то, что мы сейчас не говорим. - Ты помнишь Энтони Тернера? Прошли годы с тех пор, как я слышал это имя, и от него скручивает живот. Я замираю, мышцы пойманы в ловушку и удерживаются памятью. -Да, - говорю я. - Я был на его похоронах. Я думаю, все были. Ты был там, верно? С отцом? Он мурлыкает свое подтверждение. -Многое расплывчато. Я помню, думал, что его гроб был таким маленьким. -Я тоже, - говорю я, сглатывая тошноту при этой мысли. Что-то в гробе детского размера казалось мне глубоко неправильным, даже несмотря на то, что я сам был подростком. -Ты был на трассе, когда это случилось? В его голосе есть пустое, отдаленное, которое я узнаю. Это не хороший знак. -Нет. - Я не хочу спрашивать. - А ты? Он не отвечает какое-то время, но его дыхание говорит мне прежде, чем он произносит слова. -Да. Это было плохо. Можно было видеть то место, где его шея сломалась. Это произошло в мгновение, и он просто исчез. Никто ничего не мог сделать. -Уверен. Я снова целую его грудь, и на этот раз там остается пятно влаги, где все безымянные эмоции, что я в себе подавляю, перелились через край и вытекли из моих глаз. Пальцы Сайласа запутались в моих волосах так, как ему нравится, потирая кожу головы и дергая за пряди. -Ты боишься, Кейд? Его грудь содрогается под моим лицом, когда он делает глубокий, медленный вдох. Это такой неожиданный вопрос, я бы хотел содрать слои его разума и посмотреть, что заставляет его думать об этом дерьме. Особенно учитывая, что я могу чувствовать его страх в том, как он дышит подо мной, но не слышу этого в его голосе. У него бывают такие моменты. Не часто, но иногда. Сайлас, к которому я могу прикоснуться, и Сайлас, запертый в своей голове, это два совершенно разных зверя, и тот в его сознании, имеет дело с версией реальности, которую я не вполне могу воспринять. Это пугает меня до чертиков, но я ничего не могу с этим поделать, кроме как продолжать быть рядом. Пока он в этом нуждается, я буду устойчивым и надежным, каким может быть адреналиновый человек из Поссум Холлоу. -Иногда, детка. Иногда. Прижимая свою кожу к его, я зажмуриваюсь и пытаюсь остановить слезы. Я не знаю, откуда оно вообще берется. Его пальцы продолжают свои заботливые движения, он делает один медленный, содрогающийся вдох за другим, и его сердце продолжает учащенно биться под моей щекой. Я думаю, Сайлас и я боимся очень разных вещей. Но мы напуганы. Молчание длится слишком долго, и в конце концов я должен прервать его, прежде чем что-то еще сломается. -Ты нервничаешь из-за завтрашнего дня? Его пальцы перестают двигаться по моей коже головы. -С чего бы мне нервничать? -Это твой первый раз за рулем с тех пор, как дисквалификация стала постоянной. Сайлас фыркает, словно я несу чушь, как будто это не он только что вытащил величайшие хиты всей нашей связанной с мотокроссом травмы. -Это просто еще одна гонка. Я уверен, папа выползет норы, в которой он прячется, чтобы прийти покричать на меня, как всегда. Это будет как любая другая гонка, даже если она не на национальном уровне. Как и все, что связано с Тревисом Рашем, слова разжигают мой темперамент, и мне приходится бороться, чтобы сохранить голос ровным. -Я не знаю, почему этот мудак думает, что у него есть право кричать на тебя. Это он был ответственным за твой мотоцикл. Тебя дисквалифицировали за какие-то добавки, которые они нашли в твоем топливном баке. Если ты не клал их туда, они, черт возьми, не забрались туда сами. Метод исключения говорит точно, кому здесь должны надрать задницу, и это не ты. Кончив свою тираду, возвращаюсь к тихому кипению. Я продолжаю держать его крепко, словно могу защитить его от вещей, которые уже произошли. -Я говорил тебе, Кейд, это была случайность. - Его голос покорный. Он говорил мне это так много раз, не знаю, верит он в это на самом деле или просто перестал заботиться. - Такие вещи случаются. Топлива смешиваются. Ты используешь мотоцикл для других вещей. Крошечная доля чего-то, оставшегося в баке с другого мероприятия, может запустить датчики. Я не первый человек, с кем это случилось, и не последний. Честно, они ждали шанса избавиться от нас. Между постоянными драками отца, сомнительным дерьмом, и моими «личностными» проблемами, мы не были маркетинговыми. У лиги появилась возможность, и они ею воспользовались. Папа мудак, но это не его вина. В этом есть смысл. Если бы мне пришлось работать с Тревисом Рашем год за годом, я бы тоже нашел предлог, чтобы его забанили. Но это все равно не кажется правдой. По крайней мере, Сайлас больше не говорит о старых несчастных случаях. Это был странный поворот в путешествии по памяти, и мне все еще некомфортно оставлять его наедине с этим. Но у меня нет выбора. Девочкам я нужен, я увижу Сайласа завтра на трассе. -Ладно, мне нужно сваливать, прежде чем он появится, потому что я правда не хочу его видеть. Поспи немного. Не думай, что я буду с тобой помягче завтра только потому, что ты так хорошо отымел меня сегодня вечером. Я целую его еще один раз, выползаю из его дерьмового напольного матраса и оглядываюсь в поисках своей одежды, и звук его смеха согревает меня всю дорогу до моего грузовика. Может, я зря беспокоился.

***

Место гудит от возбуждения. Это начало сезона, все еще набирает обороты и толпа небольшая, но гонщики все горят желанием выйти на трассу, энергия пульсирует. В сезоне было одно событие, но оно спонсировалось AML, так что Сайлас не смог участвовать. Я думал, это расстроит его больше, но нет. Аннулирование его лицензии означало, что ему не разрешалось ездить, но не мешало ему присутствовать в качестве моего личного пит-крю, и он, похоже, кайфовал от этого. Все это время он в отличном настроении, осматривает мой мотоцикл как профессионал, затем настраивая меня у стартовых ворот с теплой улыбкой. Не говоря уже о том, что его задница выглядит, блядь, восхитительно в комбинезоне. Как персик. Он выглядит как секс-мечта. Я даже заставил его надеть мою потрепанную старую розовую бейсболку на удачу. Он получил глубокий, золотистый загар от времени, проведенного на открытом воздухе без мотокроссовой джерси, и щетина и измазан грязью. Его навязчиво короткие, аккуратные волосы отросли сверху, и немного растрёпаны, и теперь я понимаю, почему он так одержим проведением пальцев по моим. Они поцелованы солнцем, с легким намеком на завиток, и я хочу касаться их все время. Они не такие длинные, или красивые как мои, но все равно кажутся физическим отражением всех тех способов, которыми он позволил себе быть свободным. Он заслужил. Он проделал работу. И я сыграл в этом роль, это наполняет меня собственнической радостью, которую я никогда не испытывал. Возвращение на мотоцикл, пока Сайлас наблюдал за мной, ощущалось как возвращение домой. Я занял только третье место, так что призовые были дерьмовые, но мне было все равно. В конце гонки мой робот ухмылялся, словно я выиграл мировой чемпионат. Быть с ним на виду вызвало меньше драмы, чем я ожидал, но я все равно не собирался целоваться с ним посреди Mission Flats Raceway. При всем прогрессе, который мир сделал, вокруг все еще есть дерьмовые люди, и я не хочу, чтобы эти исключения избили нас до полусмерти позже на парковке. Я был более чем счастлив слезть с мотоцикла и запрыгнуть в его объятия, измазав его грязью и почти свалив нас обоих на землю в процессе. Я не знаю, надевал ли он храброе лицо, чтобы не отвлекать меня, или он искренне не расстроен, но весь день его улыбка не дрогнула. Я никогда не видел его таким счастливым. Этого заставило меня поверить, что депрессивный робот Сайлас - это дело прошлого. Сегодня впервые увидел эту яркую, счастливую версию Сайласа на гонке. И это поражает меня как тонна кирпичей, когда он появляется с выражением лица, которое наполняет меня чувством отчаяния. Для большинства людей он, вероятно, выглядит таким же серьезным, как всегда. Может быть, немного более злым, чем обычно. Но я знаю все его лица, и это не он, просто сосредоточенный или роботизированный. Он выглядит пустым. Он выглядит так, как тогда, когда я нашел его в карьере, качающимся на краю, говорящим о том, каково это летать. -Эй, - говорю я, подбегая к нему и поворачивая его, но он не смотрит на меня. - В чем дело? Что не так? Он пожимает плечами и качает головой, отводя глаза, избегая моего взгляда. Рука поднимается, чтобы провести сквозь волосы, дергая за более длинные пряди. -Ничего. -Херня. Твой отец что-то сделал? Где этот мудак? Сайлас фыркает, звучит почти болезненно. -Нет, Кейд, он ничего не сделал. Я его даже не видел. -Что? -Его здесь нет. Он не вернулся домой прошлой ночью, и его нет на территории. Я написал ему, и он ответил, что не придет, и больше ничего. Пауза, он смотрит вдаль, и я не знаю, что сказать. Думаю хорошо, что его мудак спермодонор не здесь, чтобы относиться к нему как к дерьму, честно, но, если это заставляет Сайласа выглядеть таким пустым. -Эй, - повторяю я, возвращая его взгляд к своему. - Я здесь. Я забочусь о тебе в тысячу раз больше, чем он когда-либо заботился. Я на твоей стороне. Все будет в порядке». Я почти вижу момент, когда его закрывается. Его голос совершенно тихий, когда он говорит. -Правда, все в порядке. Он всегда являлся на гонки. Я потерял свою карьеру, так что я потерял и его тоже. Это было единственное, чего он хотел от меня. Я не думаю дважды, прежде чем протянуть руку, чтобы притянуть его к себе для объятий, но он делает шаг назад, и бросает на меня сердитый взгляд. -Я думал, мы договорились, что не будем делать это здесь. Я настолько шокирован, что думаю, мой мозг завис. Чувствую, будто кто-то закручивает мои кишки все туже и туже. Прикосновение к Сайласу всегда было моим безотказным способом успокоить его. Его тревоги - это минное поле, которое я никогда не смогу понять, но пока я могу прикасаться к нему, я знаю, что могу помочь. Если он отнимет это у меня, что еще мне предложить? -Мы договорились не целоваться перед сынами конфедерации, а не избегать всяческого физического контакта. Друзья могут обниматься, чувак. Этот город консервативный; это не Саудовская, блядь, Аравия, - говорю я. Сердце колотится. От страха, а не от гнева, но гнев - это то, что знает мое тело, так что мои слова выходят резкими. Он даже не смотрит на меня. Перекручивание в животе становится еще хуже. -Нам следует пройти к воротам. Мы скоро начинаем. Хватая свой мотоцикл, он уходит, не давая шанса ответить. Три месяца я ждал, когда упадет вторая туфля, говоря себе, что это просто мои проблемы с покинутостью, и все в порядке. Впервые я должен извиниться перед своими проблемами. Очевидно, не все, блядь, в порядке.