Love and coffee

Осенний воздух был прохладным, кристально-прозрачным и обжигающе-свежим, словно тончайшее, только что выдутое стекло. Он звенел запотевшими окнами уютной, маленькой, но невероятно стильной кофейни «The Hazy Bean», что пряталась в самом сердце шумного, вечно куда-то спешащего города. Внутри пахло божественно — густой, насыщенный, маслянистый аромат свежесмолотых эфиопских зерен смешивался со сладковатым, согревающим душу запахом только что испеченного миндального круассана, ванильного сиропа и едва уловимой, но стойкой нотой жареного каштана, доносившейся с улицы. Воздух был теплым, влажным и невероятно уютным, он обволакивал каждого входящего, как мягкое шерстяное одеяло в промозглый ноябрьский вечер. За стойкой из темного, почти черного, отполированного до зеркального блеска дерева двигался один-единственный сотрудник. Это был Уилл Байерс, семнадцатилетний юноша с задумчивым, немного отрешенным и невероятно спокойным выражением прекрасного, тонко очерченного лица. Его русые волосы, цвета спелой пшеницы под ласковым летним солнцем, были слегка вьющимися, непослушными и мягкими, они падали на высокий, умный лоб и почти касались темных, идеально очерченных бровей. А под ними, под этими бархатными бровями, сидели два изумруда — его глаза. Не просто зеленые, а самые что ни на есть настоящие, глубокие, бездонные, чистые изумруды, в которых плескалось целое море — то спокойное и ясное, то внезапно взволнованное какими-то внутренними, скрытыми от посторонних мыслей бурями. И над его верхней губой, чуть левее центра, как самая милая, самая точная точка в этой прекрасной геометрии лица, темнела маленькая, аккуратная родинка. Она делала его внешность не просто симпатичной, а запоминающейся, трогательной, завершенной. Его длинные, тонкие, умелые пальцы с коротко остриженными ногтями двигались с гипнотической, отработанной до автоматизма грацией. Он молча, почти медитативно, готовил капучино. Металлический питчер с шипящим, парящим молоком в его руке был не инструментом, а продолжением руки. Он водил им плавными, круговыми движениями, создавая в керамической чашке с принтом в виде ленивого кота идеальный, бархатистый микропена. Затем он взял маленький стеклянный сосуд с шоколадным сиропом и одним уверенным, быстрым движением, даже не глядя, изобразил на нежной молочной поверхности идеальную, симметричную спираль. Он был погружен в свой ритуал, в этот умиротворяющий танец бариста, и весь внешний мир для него в эти секунды переставал существовать. А мир тем временем продолжал вертеться. И в этот самый мир, распахнув тяжелую стеклянную дверь с витиевато выкованной железной ручкой, вошел Майк Уилер. Ветер, подхвативший его на улице, ворвался внутрь вместе с ним, принеся с собой запах опавших листьев, холодного асфальта и юношеской энергии. Майк был высоким, очень худощавым, даже несколько угловатым, но в этой угловатости была своя, особенная, стремительная грация. Его густые, темные, почти черные кудри, такие непослушные и живые, будто каждая из них имела собственное мнение, падали ему на лоб и на шею, слегка касаясь воротника его темно-синей, немного потертой на локтях куртки. Его лицо, бледное и усыпанное легким, едва заметным россыпью золотистых веснушек, было оживленным и открытым. А его глаза… Его большие, выразительные, невероятно темные карие глаза, казалось, впитывали в себя все вокруг, как два бездонных колодца. Они сразу же, безошибочно, нашли за стойкой того, кого искали. Уилла. Сердце Майка, предательское и громкое, сделало в его груди непроизвольный, резкий кувырок, словно споткнулось о собственный ритм. Он приходил сюда уже две недели подряд. Каждый день. Иногда дважды в день. Он перепробовал уже почти все в меню, даже самый горький и неприятный эспрессо, который он с трудом залпом выпивал, лишь бы только иметь возможность подойти к стойке и произнести хотя бы пару слов. Вернее, не слов, а заученных фраз: «Двойной эспрессо, пожалуйста», или «Американо с корицей», или «Капучино с кленовым сиропом». И каждый раз он улавливал лишь обрывки ответов Уилла: тихое, мягкое «Конечно», или «Сейчас будет готово», или «С вас четыре доллара пятьдесят центов». И все. Больше ничего. Ни взгляда, ни улыбки, ничего, что давало бы хоть малейшую надежду. Но Майк не сдавался. Он был упрям, как… как сам Майк Уилер. И сегодня он придумал новый, гениальный, как ему казалось, план. Он подошел к стойке, стараясь казаться расслабленным и непринужденным, хотя его ладони внутри карманов куртки были влажными от волнения. Уилл, закончив с капучино и передав его ожидающей девушке, поднял свои изумрудные глаза. Они встретились с горящим, напряженным взглядом Майка. И снова это молниеносное, едва заметное ощущение удара током, пробежавшее по спине Уилла. Этот парень… Он был таким настойчивым. Таким заметным. Таким… красивым. Его кудри так и просились, чтобы в них запустили пальцы, а веснушки на переносице выглядели до смешного мило. — Чем могу помочь? — спросил Уилл, и его голос, тихий, немного низкий и невероятно спокойный, прозвучал для Майка как самая прекрасная музыка. Майк сделал глубокий вдох, собираясь с духом.— Эм… — он заколебался, чувствуя, как предательская краска заливает его щеки. — Я не могу выбрать. Что бы вы посоветовали? Что-нибудь… необычное. Уилл слегка склонил голову набок, изучая его. Его взгляд был внимательным, но непроницаемым. Он заметил, как нервно парень перебирает пальцами край стойки.— Вы предпочитаете что-то более сладкое или, наоборот, горькое? С молоком или без? — его тон был профессионально-вежливым. — Сладкое, — быстро выпалил Майк, хотя на самом деле он терпеть не мог сладкий кофе. Он пил его только ради этого. — Но не слишком. И… с молоком. И… чтобы с интересным вкусом. Уилл кивнул, и его тонкие губы тронула едва заметная, почти призрачная улыбка. Майк поймал себя на мысли, что готов отдать все на свете, чтобы увидеть эту улыбку по-настоящему.— Тогда попробуйте фирменный латте «Осенний лес». В нем есть сироп из жженого сахара, корица, немного ванили и взбитые сливки с тертым мускатным орехом. Звучало это как описание самого прекрасного напитка на земле. Просто потому, что это произносил он.— Да! — слишком восторженно согласился Майк. — Именно это. Один «Осенний лес», пожалуйста. Уилл кивнул и принялся за работу. И вот тогда для Майка началось самое прекрасное шоу на свете. Он мог наблюдать. Наблюдать за каждым движением этих уверенных, изящных рук. За тем, как Уилл выбирал высокую прозрачную чашку, как молол свежие зерна, наполняя пространство вокруг себя бодрящим, терпким ароматом. Как он варил эспрессо, тонкой струйкой наливал в него темно-янтарный сироп, как пароводяная трубка с тихим шипением превращала молоко в воздушную, белую пушистую пену. Он делал все это молча, сосредоточенно, с легкой, едва заметной хмуростью на своем красивом лбу. Он был как художник, полностью погруженный в создание своего шедевра. Майк не сводил с него глаз, ловя каждый жест, каждый вздох, каждый проблеск в этих невероятных зеленых глазах. Он заметил, как свет мягких точечных светильников над стойкой играет в русых прядях Уилла, золотя их. Заметил крошечную родинку над его губой и почувствовал странное, непреодолимое желание… прикоснуться к ней кончиком пальца. Это желание было таким острым и неожиданным, что Майк сглотнул и отвел взгляд, уставившись на стеклянную витрину с пирожными. Через несколько минут Уилл поставил перед ним чашку. На поверхности латте он изобразил из взбитых сливок и корицы идеальный, детализированный листок клена.— Вот, — произнес Уилл. — Приятного аппетита. — Спасибо, — прошептал Майк, чувствуя себя полным идиотом. Он взял чашку. Его пальцы слегка дрожали. — Это… прекрасно выглядит. Уилл впервые посмотрел на него прямо, пристально, и его изумрудные глаза будто бы слегка смягчились.— Спасибо. Надеюсь, вам понравится. Майк кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Он заплатил, взял свой драгоценный латте и побрел к своему привычному столику в самом углу, у окна, откуда был идеальный вид на стойку. Он сделал первый глоток. Напиток был обжигающе горячим, сладким, пряным и невероятно вкусным. Самый лучший латте в его жизни. Он смотрел, как Уилл обслуживает других клиентов, как моет посуду, как поправляет полотенце на стойке — простые, обыденные движения, которые в его исполнении казались исполненными грации и смысла. Он просидел там почти час, допивая свой уже остывший «Осенний лес» крошечными, жалкими глотками, лишь бы только продлить свое пребывание здесь. Он видел, как Уилл снял свой зеленый кожаный фартук с логотипом кофейни и ушел в подсобку — его смена, видимо, подошла к концу. Через несколько минут он вышел оттуда уже в своей собственной одежде — простой темно-зеленой толстовке с капюшоном и джинсах, с черным рюкзаком за спиной. Он кивнул на прощание коллеге, вышедшей его сменить, и направился к выходу. Сердце Майка заколотилось снова. Он вскочил, почти опрокинув свой стул, и бросился к двери, выскочив на улицу следом за Уиллом. Тот уже заворачивал за угол, двигаясь быстрым, уверенным шагом. Майк, не думая, пошел за ним. Он не преследовал его, нет. Он просто… шел в том же направлении. Просто хотел узнать, куда он идет. Увидеть, где он живет. Может быть, найти еще один крошечный кусочек его жизни. Уилл шел, не оглядываясь. Он казался погруженным в свои мысли. Он свернул на тихую, узкую улочку, застроенную старыми кирпичными домами, прошел мимо книжного магазина с причудливой витриной, мимо небольшого сквера с голыми, тоскливыми деревьями. Майк шел на почтительной дистанции, прячась за углами, чувствуя себя одновременно и детективом из старого черно-белого фильма, и полнейшим кретином. Но остановиться он не мог. Наконец, Уилл остановился у одного из ничем не примечательных подъездов, достал ключи и исчез за тяжелой деревянной дверью. Майк замер на другой стороне улицы, наблюдая, как на одном из этажей загорелся свет в окне. Комната Уилла. Он стоял так несколько минут, смотря на этот теплый, желтый квадрат света в сгущающихся сумерках, представляя, что делает Уилл сейчас. Переодевается? Включает музыку? Готовит ужин? Читает книгу? Майк чувствовал себя одновременно опустошенным и окрыленным. Он нашел его дом. Это было что-то. Маленькая, никому не известная победа. Он развернулся и побрел назад, к центру города, к своему дому, с ощущением сладкого, пряного вкуса «Осеннего леса» на губах и с образом зеленых глаз Уилла Байерса в голове. *** На следующий день Майк пришел в «The Hazy Bean» снова. И снова. Его план «случайного» знакомства провалился, но он не опускал руки. Он стал завсегдатаем. Он приходил в разное время, надеясь застать менее загруженные часы и может быть, просто может быть, завязать тот самый заветный разговор. Он изучал Уилла, как сложный, но прекрасный учебник. Он заметил, что Уилл всегда носит на запястье простой кожаный браслет ручной работы. Что когда кофейня пустеет, он достает из-под стойки потрепанный блокнот в черной обложке и что-то в него быстро записывает, его лицо при этом становилось сосредоточенным и немного печальным. Он заметил, что Уилл пьет сам только простую воду с лимоном или очень крепкий эспрессо без всего. Что он терпеть не может клиентов, которые говорят по телефону у стойки, но всегда невероятно вежлив и терпелив с пожилыми людьми. Он был загадкой. Тихим, спокойным, красивым сфинксом, которого Майк отчаянно хотел разгадать. Однажды, в особенно тихий вторник, Майк сидел за своим угловым столиком, делая вид, что читает учебник по физике, но на самом деле украдкой наблюдая, как Уилл протирает блестящую поверхность кофемашины. В кофейню вошла группа шумных подростков, и Уилл вздохнул — Майк уловил это едва заметное движение его плеч — и приготовился к работе. Один из парней, самоуверенный и громкий, заказал сложный напиток с кучей изменений. Уилл слушал его, кивая, его лицо было невозмутимым, но Майк, уже научившийся улавливать малейшие нюансы его выражения, увидел легкую тень раздражения в его глазах. Когда напиток был готов, парень взял его, сделал глоток и поморщился.— Эй, бариста, я же просил без пенки! Это что такое? — он грубо поставил чашку на стойку, и коричневая жидкость плеснулась на идеально чистую поверхность. Уилл посмотрел на него. Его изумрудные глаза стали холодными, как лед.— Вы просили двойной латте. Латте по определению подразумевает наличие молочной пены, — произнес он тихо, но очень четко. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Я сказал — без этой вашей пены! Переделай! — парень наклонился вперед, пытаясь казаться угрожающим. Майк почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он встал, не осознавая своих действий. Он не мог позволить этому мудаку хамить Уиллу. Но Уилл не нуждался в защите. Он не моргнув глазом выдержал наглый взгляд.— Я приготовил вам напиток в точности согласно вашему заказу. Если вы хотите что-то без пены, это будет американо с молоком. Я могу сделать его для вас. Но этот латте приготовлен правильно, и я его переделывать не буду. В кофейне воцарилась тишина. Даже его друзья притихли. Парень явно не ожидал такого сопротивления. Он что-то пробормотал про «никудышный сервис», швырнул на стойку деньги и, бормоча ругательства, вывалился на улицу, хлопнув дверью. Уилл спокойно вытер пролитый кофе, выбросил чашку и повернулся к следующему клиенту, как будто ничего не произошло. Но Майк видел, как напряжена его шея и как быстро бьется пульс на его тонком запястье. Он был взволнован. И в этот момент Майк поймал его взгляд. И Уилл, к его величайшему изумлению, чуть заметно улыбнулся. Это была не та профессиональная, вежливая улыбка, а настоящая, немного уставшая, но искренняя. И в ней была благодарность. Благодарность за то, что Майк встал, готовый прийти на помощь. Майк сел обратно, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Это был прогресс. Настоящий, ощутимый прогресс. Вечером того же дня Майк снова последовал за Уиллом. Он уже знал дорогу. Он шел, соблюдая дистанцию, наслаждаясь просто возможностью видеть его силуэт в сгущающихся сумерках. Уилл зашел в тот самый маленький книжный магазинчик с причудливой витриной. Майк, не раздумывая, вошел следом. Магазин пах старыми книгами, клеем и пылью. Он был узким, заставленными высокими, до потолка, стеллажами, забитыми книгами всех мастей. Уилл стоял в дальнем углу, в отделе художественной литературы, листая какую-то толстую книгу в темно-синем переплете. Его профиль в мягком свете старой лампы с зеленым абажуром был невероятно красивым и сосредоточенным. Майк, стараясь дышать как можно тише, пробрался к соседнему стеллажу и начал бессмысленно водить пальцем по корешкам книг, украдкой наблюдая за Уиллом. Он видел, как тот улыбнулся чему-то прочитанному, как он провел пальцем по странице, как он на мгновение задумался, глядя в пространство. Майк был заворожен. Вдруг Уилл поднял голову и посмотрел прямо на него. Майк замер, пойманный на месте преступления. Его пальцы сжали потрепанный корешок «Моби Дика». Он чувствовал, как по его лицу разливается густой, багровый румянец. Уилл не выглядел рассерженным. Он выглядел… удивленным. И немного заинтересованным.— Привет, — тихо сказал он. Его голос в тишине магазина прозвучал особенно громко. — Привет, — проскрипел Майк. Его собственный голос показался ему чужим и писклявым. — Эм… Книги. Да. Блестяще, Уилер. Просто блестяще. Уилл кивнул, и уголки его губ дрогнули.— Да, — согласился он. — Они тут повсюду. Наступила неловкая пауза. Майк понимал, что это его шанс. Единственный, настоящий шанс заговорить с ним по-человечески, а не как клиент с бариста.— Я… я часто вижу тебя в кофейне, — выдавил он наконец. — Ты отлично готовишь кофе. — Спасибо, — Уилл отложил книгу на полку. — А ты… ты всегда пьешь один и тот же «Осенний лес». Уже две недели. Майк почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он заметил. Он заметил его!— Он… он мне нравится, — глупо сказал Майк. — Он слишком сладкий, — вдруг сказал Уилл, и его изумрудные глаза будто бы подмигнули Майку. — Для парня, который первую неделю пил только горький эспрессо. Майк расплылся в широкой, глупой, счастливой улыбке.— Полагаю, у меня изменились вкусы. Уилл снова кивнул. Он выглядел более расслабленным, чем за стойкой. Более… живым.— Меня Уилл зовут, кстати.— Майк, — сразу же выпалил Майк. — Майк Уилер. — Приятно познакомиться, Майк Уилер, — сказал Уилл, и на этот раз он улыбнулся по-настоящему. Широко, открыто. И его глаза засветились изнутри теплым, золотистым светом. Майк увидел, что у него немного неровные зубы, и это делало его улыбку еще более прекрасной и настоящей. — Ты тоже любишь Стивена Кинга? — Уилл кивнул на книгу в руках Майка. Майк посмотрел на «Моби Дика», который он все еще сжимал в конвульсиях.— О! Нет, это… я просто… — он судорожно сунул книгу обратно на полку. — Вообще, да. Люблю. «Оно» — моя любимая. — Классика, — согласился Уилл. — Но «Темная Башня» — его лучшая работа. — Не читал, — признался Майк. — Тогда тебе стоит, — Уилл повернулся к полке, достал другой том — потрепанный, в черной обложке. — Вот. Начинай с этого. Если, конечно, хочешь. Он протянул книгу Майку. Тот взял ее. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Кожа Уилла была прохладной и сухой. От этого мимолетного прикосновения по руке Майка пробежали искры. — Спасибо, — прошептал Майк. — Я… я обязательно прочту. — Не за что, — Уилл взглянул на свои часы. — Мне пора. Рано завтра вставать. — Да! Конечно! — Майк отскочил в сторону, давая ему пройти. — Увидимся в кофейне? — Увидимся, Майк, — Уилл кивнул ему на прощание и направился к выходу. Майк стоял как вкопанный, прижимая к груди книгу «Стрелок». Он пахла старой бумагой и… и чем-то еще. Слабым, едва уловимым запахом мыла и кофе. Как Уилл. Он не поверил своему счастью. Он заговорил с ним. Они познакомились. Уилл дал ему книгу. Майк чувствовал себя так, будто выиграл джекпот. Он купил книгу, хотя она уже была у него дома в двух экземплярах, и вылетел из магазина на крыльях. Он не пошел за Уиллом сегодня. У него было что-то более ценное — обещание новой встречи. *** Теперь все изменилось. Майк продолжал приходить в «The Hazy Bean», но теперь Уилл встречал его не вежливым кивком, а той самой, настоящей улыбкой. Он всегда готовил ему «Осенний лес», но теперь рисовал на поверхности разные замысловатые узоры — то сердечко, то звездочку, то еще какой-нибудь загадочный символ. Они начали общаться. Сначала короткими, робкими фразами.— Как книга? — спросил как-то Уилл, подавая ему чашку.— Пока непонятно, но интересно, — ответил Майк.— Так и должно быть, — улыбнулся Уилл. Потом разговоры стали длиннее. В тихие минуты, когда в кофейне никого не было, Майк подходил к стойке, и они могли говорить о чем угодно — о новых фильмах, о музыке, о надоедливых учителях. Майк узнал, что Уилл учится в другой школе, на другом конце города, что он любит рисовать (тот самый блокнот был его скетчбуком), что он обожает странные, артхаусные комиксы и терпеть не может популярные ситкомы. Майк рассказывал о себе, о своих друзьях, о своей семье, о том, что хочет стать писателем, но боится в этом признаться даже самому себе. Уилл слушал его всегда очень внимательно, не перебивая, и его зеленые глаза были такими понимающими, что Майку хотелось рассказывать ему все больше и больше. Они стали чем-то вроде друзей. Но для Майка этого было мало. Гораздо мало. Каждый день его чувства разгорались все сильнее. Он ловил себя на том, что думает об Уилле постоянно. На уроках, дома, перед сном. Он видел его сны — те самые изумрудные глаза, русые волосы, развевающиеся на ветру, ту самую родинку над губой… Он начал искать встреч вне кофейни. Он «случайно» оказывался в том самом книжном магазине в то время, когда туда обычно заходил Уилл. И это сработало еще пару раз. Они вместе бродили между стеллажами, рекомендуя друг другу книги. Майк подарил Уиллу свой любимый роман Брэдбери, а Уилл в ответ дал ему потрепанный томик стихов Цветаевой. — Я не очень понимаю поэзию, — признался Майк, листая страницы.— Просто почувствуй ее, — сказал Уилл. — Не пытайся понять. Она как… как запах кофе перед рассветом. Или как первый снег. Ты просто чувствуешь это. Майк смотрел на него, и его сердце сжималось от нежности. Он был таким мудрым. Таким непохожим на всех остальных. Однажды холодным декабрьским вечером Майк сидел в кофейне, дожидаясь, пока Уилл закончит смену. Он уже знал его расписание наизусть. Он смотрел, как Уилл выключает кофемашину, моет последние чашки, вешает фартук на крючок. Он выглядел уставшим. Под его прекрасными глазами лежали темные, почти фиолетовые тени. — Идем? — спросил Уилл, подходя к его столику. Они уже пару раз шли вместе до книжного, а потом расходились по своим домам. — Конечно, — Майк вскочил, натягивая куртку. Они вышли на улицу. Воздух был морозным и колючим, пахло снегом, хотя его еще не было. Они шли рядом, их плечи почти касались. Майк чувствовал исходящее от Уилла тепло и тот особенный, неповторимый запах — кофе, кожи и чего-то еще, чисто уилловского, свежего и горьковатого. — Ты сегодня какой-то тихий, — заметил Майк. — Все в порядке? Уилл вздохнул, и его дыхание превратилось в маленькое белое облачко.— Просто устал. И… и сегодня годовщина. Со дня смерти моего отца. Майк остановился как вкопанный.— Боже, Уилл… Мне так жаль. Я не знал. — Да ничего, — Уилл пожал плечами, но его глаза были полны печали. — Это было давно. Я почти не помню его. Но мама всегда грустит в этот день, и эта грусть… она передается. Как вирус. — Хочешь пойти куда-нибудь? — предложил Майк, чувствуя себя беспомощным. — Не обязательно домой. Можем пойти в парк. Или… я не знаю. Уилл посмотрел на него, и в его глазах появилась искорка благодарности.— Парк — хорошая идея. Они свернули к городскому парку. Он был почти пустым. Желтые фонари отбрасывали на замерзшую землю длинные, причудливые тени. Они сели на холодную скамейку у самого озера. Вода была темной, почти черной, и в ней отражались огни города. — Расскажи о нем, — тихо сказал Майк. — Если хочешь, конечно. Уилл молчал некоторое время, глядя на воду.— Он был художником, — наконец произнес он. — Не очень известным. Но талантливым. Он рисовал такие странные, сюрреалистичные картины… Полные теней и света одновременно. Он научил меня держать кисть. Говорил, что искусство — это единственная правда в мире лжи. — Он горько усмехнулся. — Он умер очень внезапно. Авария. И его правда ушла вместе с ним. — Она не ушла, — возразил Майк. Он посмотрел на Уилла, на его тонкие, умелые пальцы, на его внимательные, все замечающие глаза. — Она осталась в тебе. Уилл повернулся к нему. Его лицо в свете фонарей было бледным и прекрасным, как мраморная статуя. Его глаза блестели.— Ты так думаешь? — Я в этом уверен, — сказал Майк со всей возможной убежденностью. — Ты… ты самый настоящий художник. Я это вижу. В каждом твоем движении. В том, как ты готовишь кофе, как ты говоришь о книгах… Ты видишь мир иначе. И он прекрасен. Твой мир. Он боялся, что сказал слишком много. Слишком пафосно. Но Уилл смотрел на него с таким изумлением, с такой надеждой, что Майк понял — он сказал все правильно. — Спасибо, Майк, — прошептал Уилл. Его голос дрогнул. — Спасибо за эти слова. Он положил свою руку поверх руки Майка на холодное дерево скамейки. Его пальцы были ледяными. Майк накрыл их своей ладонью, пытаясь согреть. Они сидели так молча, глядя на отражения в черной воде, и между ними повисло что-то новое, хрупкое и невероятно важное. Какое-то понимание. Доверие. Майк чувствовал биение сердца Уилла через его холодные пальцы. Оно билось быстро-быстро, как птичка в клетке. *** После того вечера их дружба перешла на новый уровень. Теперь они проводили вместе почти все свободное время. Майк приходил в кофейню не как клиент, а как гость. Он сидел за стойкой, пока Уилл работал, и они болтали ни о чем. Иногда Уилл позволял ему помогать — мыть посуду или протирать столы. Майк чувствовал себя на седьмом небе. Он узнал Уилла лучше. Узнал, что он боится высоты, но обожает американские горки. Что он ненавидит манную кашу, но обожает мороженое с оливковым маслом и морской солью. Что он может цитировать наизусть целые страницы из «Властелина Колец» и что у него есть старший брат, с которым они постоянно ссорятся из-за музыки. Уилл, в свою очередь, узнал Майка. Узнал, что тот пишет рассказы в стол, что он панически боится пауков, но обожает фильмы ужасов. Что его самая заветная мечта — уехать в Нью-Йорк и стать великим писателем. Что его семья большая и шумная, и иногда он чувствует себя в ней лишним. Они стали неразлучны. Они ходили в кино, гуляли по парку, сидели в книжном, просто болтали по телефону до поздней ночи. Майк познакомил Уилла со своими друзьями — Лукасом и Джастином. Уилл был с ними немного скованным и тихим, но они приняли его сразу, увидев, как сияет Майк в его присутствии. Но несмотря на всю эту близость, Майк не мог найти в себе смелости признаться в своих чувствах. Он боялся все испортить. Боялся, что Уилл не чувствует того же. Что их дружба для него важнее, и он не захочет рисковать ею. А Уилл был загадкой. Он был открыт и искренен, но когда речь заходила о чем-то более глубоком, о чувствах, он отступал, становился снова немного отстраненным. Он мог смотреть на Майка таким взглядом, от которого у того перехватывало дыхание, мог случайно коснуться его руки и не отдергивать свою, мог сказать что-то такое, что звучало почти как намек… Но потом он словно бы прятался обратно в свою раковину. Майк сходил с ума. Он анализировал каждое их взаимодействие, каждое слово, каждый взгляд. Он не спал ночами, ворочаясь в постели и представляя, как бы оно было — прикоснуться к его лицу, провести пальцем по той самой родинке, притянуть его к себе и… Он должен был что-то делать. Он не мог больше так. Приближалось Рождество. Город преобразился, украшенный гирляндами и огнями. В воздухе витал запах хвои, имбиря и пряного яблока. В кофейне Уилла царила предпраздничная суета. Они готовили специальные праздничные напитки — с имбирем, с апельсином, с глинтвейном без алкоголя. Майк придумал план. Гениальный, романтичный, безупречный план. Он придет в последний рабочий день Уилла перед Рождеством и признается ему. Прямо в кофейне. Подарит ему заранее купленный подарок — дорогой, профессиональный скетчбук и набор японских линеров. И скажет. Скажет все. Этот день настал. Майк оделся с особой тщательностью — новый темно-бордовый свитер, самые лучшие джинсы. Он целый час мучил свои кудри перед зеркалом, пытаясь придать им хоть какое-то подобие послушности. Он был похож на жениха перед свадьбой. Нервным, взволнованным, счастливым и смертельно напуганным. Он зашел в кофейню. Она была украшена гирляндами, пахло корицей и мандаринами. Уилл стоял за стойкой один. Он был в своем зеленом фартуке, и на голове у него был надет смешной бумажный колпак с помпоном, который выдавали всем сотрудникам. Он выглядел уставшим, но счастливым. Увидев Майка, он широко улыбнулся. — Привет! — крикнул он через зал. — Как ты? — Отлично! — крикнул в ответ Майк, проклиная свой сдавленный от волнения голос. Он подошел к стойке. Уилл смотрел на него своими лучистыми изумрудными глазами.— Обычный? — спросил он, уже беря высокую чашку. Майк хотел сказать «да», но потом передумал.— Знаешь, что? Сделай мне то, что пьешь сам. Самый свой любимый напиток. Уилл поднял брови, удивленно.— Уверен? Мой вкус довольно… специфический. — Абсолютно уверен, — твердо сказал Майк. Уилл пожал плечами, улыбнулся и принялся за работу. Майк наблюдал, как всегда, завороженный. Но на этот раз движения Уилла были другими. Он не просто готовил кофе. Он творил. Он молол какие-то особые зерна, добавлял щепотку какой-то пряности с маленькой полочки под стойкой, взбивал молоко до особой, шелковистой консистенции. Через несколько минут он поставил перед Майком небольшую керамическую чашку без ручки. На поверхности кофе не было никакого рисунка. Он был просто темным, почти черным, с тонкой кремовой корочкой.— «Просто кофе», — сказал Уилл. — Без сахара, без сиропов, без ничего. Только чистое зерно. Пробуй. Майк взял чашку. Она была горячей. Он сделал маленький глоток. Напиток был очень крепким, горьким, терпким, но с какой-то невероятной, сложной палитрой вкусов — в нем чувствовались нотки шоколада, лесных орехов и чего-то еще, цветочного, что он не мог определить.— Вау, — выдохнул он. — Это… необычно. — Нравится? — Уилл смотрел на него с ожиданием. — Да, — честно сказал Майк. — Очень. Уилл улыбнулся, польщенный.— Я рад. В кофейню зашла группа людей, и Уиллу пришлось переключиться на них. Майк отошел к своему столику, нервно потягивая свой горький кофе и репетировал в голове свою речь. Он достал из рюкзака аккуратно завернутый подарок и положил его на колени. Время шло. Кофейня понемногу пустела. Скоро должен был быть закрытие. Майк видел, как Уилл начинает убираться, мыть машину, вытирать столы. Его сердце колотилось как сумасшедшее. Сейчас или никогда. Наконец, Уилл выключил основный свет, оставив только несколько мягких ламп, повесил на дверь табличку «Закрыто» и вздохнул с облегчением. Он снял свой фартук и колпак, потянулся, и Майк увидел полоску кожи на его животе между свитером и джинсами. Он почувствовал головокружение. — Ну вот и все, — сказал Уилл, подходя к его столику. — Каникулы начались. Что-то ты сегодня засиделся. — Уилл, — начал Майк, и его голос предательски дрогнул. Он встал, сжимая в руках подарок. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Уилл посмотрел на него с легким беспокойством.— Все в порядке? Ты выглядишь серьезным. — Да. Нет. Не знаю, — Майк запутался. Он сделал глубокий вдох. — Я… я все это время… С того самого дня, как впервые увидел тебя здесь… Я… Ты мне нравишься, Уилл. Не просто как друг. Сильно. Очень сильно. Он выпалил это одним выдохом и замер, боясь посмотреть на него. Уилл молчал. Слишком долго. Майк рискнул поднять на него глаза. Уилл стоял, опустив голову, его русые волосы падали ему на лицо, скрывая его выражение.— Майк… — наконец произнес он тихо. — Я знаю, что, возможно, ты не чувствуешь того же, — быстро затараторил Майк, чувствуя, как его надежда тает с каждой секундой. — И я прекрасно понимаю, если ты захочешь, чтобы я просто ушел и больше не появлялся. Но я должен был сказать. Я не мог больше молчать. Уилл поднял голову. Его лицо было бледным, а глаза — огромными и сияющими. В них не было отвращения. Не было злости. В них была… растерянность. И что-то еще. Что-то похожее на страх.— Майк, я… я не знаю, что сказать. — Просто скажи правду, — умоляюще прошептал Майк. — Пожалуйста. — Ты мой лучший друг, — сказал Уилл, и его голос дрожал. — Ты… ты самый удивительный человек, которого я когда-либо встречал. И я… я тоже тебя люблю. Но я… я так боюсь. Майк почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он сказал! Он сказал «люблю»!— Чего ты боишься? — шагнул к нему ближе Майк. — Всего, — признался Уилл. Он обнял себя руками, как будто ему было холодно. — Боюсь, что все испорчу. Что у меня не получится. Что ты поймешь, что я не тот, кем кажусь. Что я скучный, странный, неинтересный… — Перестань, — резко сказал Майк. Он взял его за руки, разжал его плотные пальцы. Руки Уилла были ледяными. — Ты — самый интересный, самый удивительный, самый прекрасный человек на свете. И я не позволю тебе говорить о себе такие вещи. Уилл смотрел на него, и его глаза наполнялись слезами.— Правда? — Правда, — твердо сказал Майк. Он прикоснулся к его лицу, провел большим пальцем по его щеке, смахивая непролитую слезу. Его кожа была невероятно мягкой. — Я люблю тебя, Уилл Байерс. Всеми силами своей души. Он видел, как зеленые глаза Уилла темнеют, как в них появляется ответное чувство, сильное, яростное, долгожданное. Уилл медленно, почти нерешительно, поднял руку и положил ее Майку на шею. Его пальцы слегка запутались в его кудрях. — Я тоже люблю тебя, Майк, — прошептал он. — Так сильно, что это иногда пугает. Их лица были так близко. Майк чувствовал его дыхание на своих губах. Оно было теплым и сладковатым, с горьковатым послевкусием кофе. Он видел каждую ресничку на его глазах, каждую пору на его коже, ту самую, родную, прекрасную родинку над его губой. Он наклонился. Уилл не отстранился. Он закрыл глаза. Их губы встретились. Первый поцелуй был робким, нежным,  Легким . Это было просто прикосновение, легкое, как дуновение ветерка. Но от него по телу Майка разлилось волна такого интенсивного, ослепительного тепла, что у него подкосились ноги. Он почувствовал вкус Уилла. Вкус того самого горького, чистого, прекрасного кофе, который он только что пил. И еще что-то… что-то сладкое, пряное, теплое. Запах корицы, который, казалось, исходил от самой кожи Уилла, от его дыхания, от его волос. Это был вкус и запах дома. Того дома, которого Майк не знал, но который всегда искал. Уилл ответил на поцелуй. Его губы стали более уверенными, более настойчивыми. Он приоткрыл рот, и поцелуй углубился. Майк почувствовал легкое головокружение. Он обнял Уилла за талию, притягивая его ближе, чувствуя каждую линию его тела через тонкую ткань свитера. Уилл вцепился пальцами в его волосы, слегка потянув за них, и тихий стон вырвался из груди Майка. Они целовались медленно, не спеша, узнавая друг друга, узнавая заново. Это был не страстный, поспешный поцелуй. Это было обещание. Обещание тысяч других поцелуев, тысяч разговоров, тысяч утренних пробуждений. Это было начало. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, они стояли, прижавшись лбами друг к другу. Их дыхание сплеталось в одно белое облачко в холодном воздухе пустой кофейни. — Вау, — выдохнул Майк. — Да, — согласился Уилл, и его голос был хриплым и счастливым. — Вау. Майк посмотрел на него. Его изумрудные глаза сияли, губы были покрасневшими и влажными от поцелуя, а на щеках играл румянец. Он был самым красивым зрелищем, которое Майк когда-либо видел. — Вот, — Майк вспомнил про подарок и сунул его Уиллу в руки. — Это тебе. С Рождеством. Уилл развернул его. Увидев скетчбук и линеры, он ахнул.— Майк… Это же… Это слишком дорого! — Ничего подобного, — возразил Майк. — Для тебя ничего не слишком дорого. Уилл посмотрел на подарок, потом на Майка, и его глаза снова наполнились слезами, но на этот раз это были слезы счастья.— Спасибо. Это самый лучший подарок в моей жизни. — Не за что, — улыбнулся Майк. Он снова поцеловал его, быстро, легко, чувствуя на своих губах незабываемый вкус кофе и корицы. — Пойдем? Я провожу тебя до дома. Они вышли на улицу, держась за руки. Шел снег. Большие, пушистые, неторопливые хлопья кружились в свете фонарей, ложась на темные волосы Майка и русые пряди Уилла. Город был тихим, завороженным, засыпанным белым одеялом. Они шли медленно, не говоря ни слова. Их пальцы были переплетены, и тепло от их соединенных ладонь распространялось по всему телу, согревая лучше любой перчатки. Майк смотрел на Уилла, на его профиль, озаренный мягким светом падающего снега, и чувствовал такое невероятное, всепоглощающее счастье, что ему хотелось кричать об этом на весь город. Он нашел его. Своего бариста с изумрудными глазами и вкусом кофе на губах. Своего художника. Свою любовь. И он знал, что это только начало их истории. Самой прекрасной истории из всех, что он когда-либо напишет