Он увидел солнце

А Джинкс все ползла по вентиляционным трубам, размазывалась по туннелям, теряла слезинки и пыталась не кинуться обратно к Вай, обратно, к своему единственному близкому духу, обратно, к своей последней душевной родне, своему безусловному счастью. Она ревела, терзалась и боролась со своим желанием впредь жить хорошо и благодатно вместе со своей сестрой, как мечтала об этом с самого детства, ведь теперь-то она прощена и вроде как вновь безусловно любима... Ей невероятно хотелось разбежаться по металлическим трубам и броситься обратно к ней, но с каждой слезой памятки прошлых маргинальных деяний все нагоняли и нагоняли ее, совершенно не давая забыть свое истинное «я». С детства, еще будучи Паудер, девочка поняла - там, где ее настигает счастье, там же наступает крах и несчастье у других. Сестра заслужила быть абсолютно любимой, желанной и признанной, заслужила быть в безопасности, заслужила, наконец, жить в дали от магнита горя и смертей. Она заслужила спокойной жизни и простой бытовой рутины. Вообще-то, Вай всегда имела право на эти вещи, а сейчас уж и подавно. Ее союз с Кейтлин любовно безусловен, а потому, Джинкс ни за что ему не помешает и не испортит. Ровно как не помешает впредь и своей сестре с ее будущей хорошей жизнью. Она поклялась себе. Джинкс выбиралась из вентиляционных туннелей с ясными и четкими намерениями скорейшего побега, исчезновения и завершения цикла горести, с мыслями об осветленном будущем сестры и о погибших Ише с Вандером. Для нее, девочка стала сладчайшей забытьей и отдушиной, ее маленьким укольчиком морфия после которого она осозналась и понадеялась, может, с ней еще не все потеряно. Эта девчонка вверяла надежду на озаренное будущее, подобно всебожьему прощению и просветлению, но и она, исчезала также ужасающе молниеносно, как и тогда, в их первую встречу. На Джинкс были ноши множества смертей и разрушенных судеб, за некоторые она ненавидела себя особо рьяно, но больше всего же она ненавидела себя за изничтоженную судьбу Иши и ее гибель, она сожалела и подыхала.  Сегодня же, Джинкс понесла еще один крест на своих костях, даже не обняв его на прощание. С Вандером, Джинкс прощалась со всей своей оставшейся любовью и счастьем. Он наконец-то стал свободным, безвозвратным и исчезнувшим, навсегда… В детстве, у Паудер не получилось убить его с первого раза, а потому, Джинкс сделала это за нее, с предсмертной лаской и мольбой о прощении. Все же он был лучшим из её отцов. Сейчас же, лежа на остатках половиц одного из более уцелевших и покинутых домов, Джинкс мечтала, чтоб принятие всех событий и эмоциональное отрешение от них наступило и раздавило ее терзания в клочья. Хотелось ощутить эту секунду тишины и спокойствия в пуще гнетущего чувства вины и ужаса за все сотворенное.  После прощания с Вай, ей было перманентно плохо, просто разрывающе отвратно и все эти переживания долбили невероятно-тревожными басами прямо в сосуды ее мозга и Джинкс совершенно не хотелось их ощущать, слушая и проживая их одной, тем более, находясь так близко к своей сестре, находясь с ней в одном городе, в одном пространстве…Ей надо было сдержаться, оставить ее в покое и решиться навсегда провалиться в преисподнюю.  До коренного исчезновения Джинкс оставалось еще время, а потому она лишь наплакивала слезами половицы на которых растекалась от своих дум, покрываясь плесенью отчаяния за все произошедшее по ходу своей жизни и гноилась ненавистью на все свои решения.  Джинкс улавливала, что ненависть к себе и гной вины крючили не только ее, но и маленькую Паудер. Каждый раз при ее появлении, девушка скорым образом изничтожала остатки былой себя, ведь от каждого нейрончика в теле, до каждой ненавистной кровяной клеточки и венозной артерии Джинкс была именно самой собой и несла ответственность за все свои кровавые поступки именно она и только она, Паудер была здесь ни причем. По ходу своих разлогающих размышлений она все больше и больше это осознавала, от чего становилось совсем уж невыносимо. После смерти Иши уже никто не сможет заглушить ее «я». И с каждой пролитой слезинкой, принятие этого нагоняло. Джинкс все никак не могла подняться с места и начать исчезать из этого мира, особенно, ей очень мешали внезапные воспоминания, как все было наивно блестяще и очень хорошо до кончины Паудер, когда еще был жив Вандер и ее друзья, когда они рьяно и искренне общались с Экко и прекрасно проводили время с Вай. В ее воспоминаниях мальчишка с сестрой свято сияли теплотой и вверяли безопасность, чего так сильно хотелось и сейчас. От детских образов Экко накатила очередная волна тревожных экзекуций, теперь уже с переживаниями за судьбу и жизненный блеск ее друга детства. Ужасающе хотелось иметь знание того, продолжает ли он также сиять жизнью или усыпан сегодняшним пеплом, продолжает ли жить и светить всему миру или навсегда угас? Сквозь затяжные туманы своих сожалений, все больше и больше начинали пробиваться мерцающие шиммерными блестками воспоминания об Экко. Джинкс только сейчас осознала, что он является последним из возможных отголоском ее счастья. Это резкое озарение о крайнем в своей доступности шурупчике счастья надоумивало ее на совершение ужасных поступков. Мысли гнилостными корнями распространялись по мозговой системе Джинкс, поражая все остальные скорби и сожаления, оставляя лишь один маниакальный рывок и безумный сигнал к действию. Живой Экко абсолютно не заслуживал того, чтоб мародерка Джинкс вдруг настигала его с пенной у рта от своего эгоизма и слабости вновь, после этой гребаной бойни. Он совершено этого не заслуживал. Даже в отличие от сестры, при редких встречах с Джинкс он всегда был на ее стороне, являясь абсолютной поддержкой и определяющей стрелкой верных направлений в ее жизни, даже сегодня. Этот откровенный момент безусловного принятия и абсолютной веры в нее, тайно ощущался божественным нектаром надежды, который хотелось испивать вновь и вновь. К своему сожалению девушка начинала понимать, упаднический период самоизничтожения затмевался единственным вопросом - выжил ли ее последний винтик счастья в сегодняшнем побоище…или же нет? Все эти гребаные воспоминания, бессовестные порывы и желания разузнать, жива ли ее крайняя связочка с последним светлым в своей жизни или же погибла, зарядили в Джинкс адреналиновым ворохом бирюзового глиттера и обязали сегодня же узнать правду. Она пойдет на поводу своего эгоизма, на поводу своей жертвенности и натуры, своей сути. Она отыщет его и в наказание того, что он упустил свой шанс навсегда оставить ее одну, заставит Экко разделить с ней горе и утраты, свой мыслительный гной и плесень печали, принудит слушать и сожалеть, лелеять ее, сострадать и понимать, если ж он поверил в себя и остался, не сдох и позволил Джинкс так долго страдать и печалиться. Она провалилась в маниакальную фазу, ничего не соображала, обезумела и сорвалась. Часами рыскав по Пилтоверу Джинкс молилась любым сильнейшим чтоб он никогда не нашелся и не обнаружился. Адреналиновый вброс иссекал и разум просветлялся. Джинкс гнобила себя за выбор в пользу своего эгоизма, в пользу ослабления своих мучительных переживаний за счет неповинного человека, которого хотелось использовать лишь в слезо-промакивающих и само-поддерживающих целях, при этом не заботясь о чувствах его самого. Но, к большому сожалению, Экко сам соизволил найтись, соизволил сделать свой выбор. Он сидел на каменном обрыве и был определенно жив, хоть и не сиял, не горел, не согревал. Он просто был, совершенно скорбно и никчемно выглядевший. И Джинкс очень сильно его понимала, тогда, секунду назад, ощущая себя совершенно также никчемно и разбито. Но сейчас же, лелейно-бушующий трепет разрывал ее плоть и артерии в черепушке, посылая лишь одно заряженное счастьем послание в мозг - Экко жив. Она сияла, благодарила и пряталась за камнем совершенно не в силах простоять тут одной еще мгновение ощущая эти расстояния и взрывы эмоций от нахождение здесь, а потому машинально завела свою мелкую  механическую обезьянку и прикусив зубами щеку от приступа само-отвращения, кинула прямо в спину Экко. В эту самую секунду, блестящий дым с розовым сверкающим глиттером в форме наивных сердечек окутал каменный бастион, вывел из светлой печали парнишку и дал возможность профессиональному маневру «внезапно-эффектное и крышесносное появление Джинкс» проявится во всей красе. Она прыгнула в розовое облако почти следом за обезьянкой, шатко приземляясь от минуемого замаха оружием, чуть поодаль блестящего месива. - Тих-тих, это ж я-я-я, как тебе мой трюк, достаточно очешуенный, а? Медленно опускающееся лезвие в рассеивающимся пространстве ничего не отвечало, равно как и его владелец.  Равно как и сердечно-опускающиеся  блестки, сквозь которые друг на друга глядели оба, заполняемые тихим счастьем от видимого перед собой человека, проживая момент абсолютных чувств и эмоций. Тишина все не прекращалась, а глиттер все осыпался и оседал, волнуясь от легких ветряных порывов и  Джинкс даже казалось, он осел и на глазах Экко, потому как там тоже что-то подозрительно замерцало, заволновалось и заблестело. Взгляд парня был до тошноты открытый, безусловно-родной, невероятно близкий, но совершенно чуждый ей. Джинкс глядела на него и натурально плавилась. Внутри тела и головы как то все нехорошо кипятилось, тянулось и напрягалось. Ощущения были схожи с постепенным процессом осознанного умирания и таким же постепенным принятием этого. И, кажется, прямо сейчас Джинкс действительно погибала. Погибала навсегда и надолго, безвозвратно и ново. А Экко ей отвечал - «Я рад, Джинкс» - ужасающе улыбаясь и от этой вот его убого-добродушной-принимающе-понимающе-прощающе-блевотной улыбочке, Джинкс стало совсем уж плохо.  Она оседает на землю и крючась на мерцающей поверхности истошно завывает и скулит, брызгает слезами и слюнями, выворачивается и плачет от всех испытанных ранее ощущений и принятий. И блестки все колыхались и  мерцали от каждого ее звука.  Прямо сейчас, она, как и обещала Экко в своих же мыслях, наказывала его за живость, за его выбор оказаться дышащим и блестящим пред ней и за его возможный выбор оказаться умерщвленным, вывернутым и навсегда покинутым. Она завывала и ругалась на дуру-судьбу, радовалась за счастье сестры, билась головой о землю за Вандера, исцарапывала себя сожалея об Ише и шепотом винила себя за Силко, с каждым произнесенным словечком накопленным годами и мучительными минутами размышлений, Джинкс, казалось, личностно вымирала и абсолютно осязала это, ибо там, глубоко на истощенных границах подсознания, она улавливала эту новую грань зарождающихся озарений. Воя, перед собой она видела Экко-горемыку с детства. Последнюю свою досягаемую родственную душу, свою последнюю возможность чувствовать себя в безопастности. И было для нее в этих осознаниях и озарениях нечто человечески пугающее и глупейше осчастливливающее  Тем временем же, Экко подошел чуть ближе к скрюченной на земле Джинкс и неуверенно протянул к ней руку, лишь осмеливаясь положить кисть на макушку дергающейся сопливой девушки, при этом холодея от резко усилившегося воя. Вот так они и находились вдвоем: первый - крючился на земле, выл и мерцал подле колен другого, а второй же, со всепрощаюшим выражением лица тихо утешал и лелеял. Почти как все изначально и задумывалось с момента их рождения. Никто не знал сколько временных измерений прошло, пока скулеж и скорбная дрожь сошли на нет, для каждого из этих двоих часы и минутки были совершенно обесценены и несуществующи.  После эмоциональных потерь и новых приобретений желанная тишина их благословляла. Никто не решался заговорить, разузнать, поинтересоваться и проясниться, нарушить этот момент солнечного  забвения. Экко присел на корточки рядом с убитой и погибшей от горя лицом вниз, лежащей на ужасающих ее розовых конфетти Джинкс. Он глядел на поражающее его своей оранжевой яростью заходящее пилтоверское солнце и понимал, что, наверное, впервые за всю свою подземно-трущобную жизнь видит Его таким, таким вот янтарно чистым и необъятным, таким вверяющем и сильнейшим и Экко был очень счастлив от этого. Набравшись от монолитного всеобщего светила мощи, он все же собрался посмотреть и на свое Ярило. А она, уловив его движения тела, исподлобья заблестела на него с земли в ответ. Чуть позже, они неудобно рассядутся на  сумеречно-каменном обрыве, рядом друг с другом, на холодной посверкивающей земле, будут болтать ногами и наблюдать за вечерним, до сих пор кое-где дымящимся после сражения городом и за этим их моментом тихой жизни и секундами упокоения.  У Экко было много вопросов и разрывающих мозг непониманий и много недовольства насчет вранья Вай про смерть Джинкс, которые мощнейшими эмоциональными цунами бушевали в нем, помимо мирных благодарностей не зная уж кому, за нахождение этой вой-ительницы рядом с ним. Прямо сейчас, он не хотел разбираться во всей этой временной каше, во всех этих тревожных интригах и смысловых дырах, ему лишь хотелось просто нас-лаж-дать-ся. Наслаждаться всем и дышать, глубоко, счастливо и спокойно. Просто проживать эти секунды благости, пока есть такая возможность. И этот момент лелейного отрешения после всех препятствий и дерущих глотку ужасов они запомнили навсегда и во всех измерениях, в будущем и прошлом. Джинкс же тихонько думала у себя в голове, что: «мол, спасибо тебе, просто так, спасибо тебе Экко, за.. существование, спасибо.. за жизнь, мою, спасибо» и она надеялась он слышит весь ее мыслительный поток, все ее сознательно-бессознательный мыслишки наполненные светлой грустью и абсолютной благодарностью за его живое существо и утешения. За его нахождение рядом. Конечно, чуть позже, сердечная дымка прояснится, молчаливое помутнение их попустит и они оба уже будут орать, разрываться, плавиться и кипятиться, выясняя, кто ж там умер, когда, почему, почему же все таки не умер, а где тогда был, как это так, а кого убили, а кого не убили, зачем, а почему, а почему нет и так далее…Все встало на свои места, но уже явно по-новому, совсем по другому  и они не опротивятся этому. Экко и Джинкс остались друг у друга одни, до ужаса и блева противные и родные, хорошо знакомые и совершенно не знающие друг о друге ничто. И они переживут это, теперь то они вместе. Чуть позднее, абсолютным фактом в порыве разбирательств и ругани, был раскрыт уход Джинкс из прежней жизни, новое начало с чистого листа и абсолютное завершение порочного цикла с выходом во что-то совершенно другое, незнакомое, обязательное и далекое. Вторым, был раскрыт абсолютный факт следования Экко за тотальным исчезновением Джинкс в новую реальность, с завершением всех удерживающих их циклов несчастья, подвергшейся невероятной критике и отрицаниям. Через муки нежелания, опасения друг-друга и страх друг за друга, через повергающие в ужас и вызывающие блевотный ком в горле рассказы Экко о вселенных и неком безоговорочном союзе душ их двоих, через подколы, недоверия и откровения они решились. В этом мире больше никто не окликнет их «Эй, Экко!» или «Постой, Джинкс!», ведь они решили погибнуть, навсегда и до конца, прямо сегодня и прямо сейчас. Вместе. Мир больше никогда не услышит о Джинкс, и тело Экко никогда не будет найдено на поле боя. Они решили переродиться, в этом же измерении, при тех же раскладах и судьбах этого мира, но вместе, как и велит закон их душ. В последние свои секунды, Экко глядел на растворяющееся в недрах кровавых вод лиловое Солнце и обоюдно растворялся вместе с Ним, легко, счастливо и навсегда, вместе с Ним и вместе с Ней. А мир был чудесный, как сопля на стене А город был хороший, словно крест на спине А день был счастливый как слепая кишка А он увидел солнце      (Егор Летов, «Он увидел солнце»)