Белая ласточка

Той ночью Вай так и не смогла уснуть. Она дочитала запись за двадцать девятое сентября до конца и наконец-то поняла несколько вещей. Во-первых, Холли не сбегала из дома. Её вышвырнули как котёнка за дверь. И просто не дали вернуться. Во-вторых, это сделала мать девочки. Пока Вай изучала дневник Холли, она на какой-то момент подумала, что спит. Так как поверить в то, что родная мать могла прогнать собственного ребёнка на улицу, было невозможно. Единственное, что успела забрать с собой Холли – это свой дневник и пару ручек, которые она носила в кармане джинс, пока жила на улице. А причина подобного поведения со стороны женщины была. Когда Холли, уже больше месяца подверженная сексуализированному насилию, набралась мужества и рассказала обо всём самому близкому человеку, коей являлась мать, та решила, что её обманули, и что Холли сама соблазнила её мужа. Ведь на это даже были намёки: девочка ходила по дому в «открытой» одежде, шуршала упаковками от гигиенических средств за закрытой дверью туалета, наверняка наклонялась, чтобы завязать шнурки, у неё, как и у любой девочки её возраста, росла грудь. Наверное, это и были главные причины для «соблазнения». Вай не могла уснуть не только потому, что её мозг продолжал работать и не желал отключаться даже тогда, когда она уже собиралась его «выключить», но и потому, что в груди всё невыносимо горело. Но не потому, что у неё была какая-то физическая болезнь, а потому, что Вай прямо сейчас хотелось встать с кровати, покинуть дом, сесть в машину и приехать к дому Холли, с порога набросившись и на её отчима и на её пришибленную в умственном плане мамашу с горой обвинений. И желательно ещё и с кулаками, хотя по всем правилам её работа запрещала применять к людям физическое насилие. Даже если те были отморозками. Синклер ненавидела, когда справедливость нарушалась. Когда она только пришла на работу, то сразу же заявила о своей позиции: виновных будут ловить до кровавых мозолей на пальцах от пистолета, а невиновных отпустят. В тот момент её коллеги просто посмеялись над ней и сказали, что справедливость – явление, требующее определённой жестокости, которую полиция не должна проявлять. Но Вай знала, что все их слова – пыль. Полицейские действительно не имели права избивать осуждённых: ни при задержании, ни при допросах. Но ярким примером данного нарушения как раз была Холли. Простая семнадцатилетняя девочка, пострадавшая от рук взрослых людей, от жестокости правоохранительных органов и от рук собственной матери. Оказавшись за решёткой, она не единожды подвергалась физическому и вербальному насилию со стороны оборотней в погонах. Вай не считала, что убить того, кто отнял сотни жизней и разрушил наверняка ещё тысячи – это проявить жестокость. Как раз наоборот – избавить мир от тирана, избегающего наказания – благородное дело. В тюрьме сидел невиновный подросток, просто пытавшийся защититься, пока убийца и насильник гулял на свободе и притворялся обычным человеком. Но стоило Вай задуматься в очередной раз о его судьбе, как мозг будто бы говорил ей, что она – не убийца. И даже если он заслуживал смерти, она не должна пасть до его уровня. Но у Вай был ещё один вариант, как поступить. Она не привыкла считать, что её удостоверение позволяло ей издеваться над людьми и унижать их. Но в этом случае ей хотелось, чтобы эта сволочь страдала так же, как и жертвы. И даже не будь у Вай её удостоверения, она бы всё равно добилась того, чтобы его посадили навечно в камеру для самых опасных преступников. Так она и сделает. Вайолет всё же закрыла глаза, но уснуть ей так и не удалось. Она просто продолжала держать глаза закрытыми для того, чтобы наутро они не болели, пока тело упорно пыталось найти более удобную позу, то и дело ворочаясь. Утром Вай быстро позавтракала и собралась в школу, где ранее училась Холли. На входе её остановил охранник. — Зачем пожаловали, коллега? — спросил он. Вай достала удостоверение и сказала:  — Я по делам здесь. Возникли проблемы с одной ученицей, хочу поговорить с директором и всеми причастными к её жизни. Охранник не был глупым, поэтому просто набрал номер директрисы и сообщил, что с ней хотят поговорить. Вай он попросил подождать в холле. Синклер не была нетерпеливой, но в данный момент её терпение действительно опустилось ниже плинтуса. Дело было таким, что не требовало отлагательств, а опаздывать нельзя было ни на секунду. Вскоре в коридоре появилась статная женщина, одетая в строгий костюм и с собранными в пучок волосами. Вай не могла точно определить, сколько ей было лет, но подозревала, что женщина была уже в возрасте, однако хорошо выглядела. По её одежде и тому, куда она направлялась, Вай поняла – это именно директриса, с которой ей и нужно было поговорить. Женщина остановилась напротив Вай, осмотрела её, заметив форму, и почему-то её лицо стало не особо дружелюбным. «Неужели и здесь все продажные?» — подумала Вай, но держалась стойко и не позволяла своим негативным мыслям затуманить разум. Сначала нужно эту тётушку разговорить, а выводы, как поступают все нормальные люди, делать уже после беседы. Нельзя рубить сгоряча. — Вы хотели поговорить со мной? — подала голос эта женщина. — Да, я думаю, вы можете мне помочь с кое-какой информацией, — подтвердила Вай. Директриса махнула ей рукой. — Прошу в мой кабинет. Вайолет без лишних вопросов последовала за ней. По пути ей попадались компании учеников, идущие с одного урока на другой. Все они были преимущественно учениками средних классов, судя по их внешним данным, а младшеклассники и старшеклассники явно располагались в другой стороне. Войдя в кабинет, Вай устроилась на кресле, а женщина села за свой стол. В кабинете было достаточно просторно, что неудивительно – кто бы из директоров стал сидеть в «крысиной норе» при таких-то деньгах?  — О чём вы хотели со мной поговорить? — нарушила тишину женщина. — Я бы хотела поговорить с вами об одной вашей ученице. Уже бывшей. Её имя Холли Харт. Брови директрисы сдвинулись к переносице. Она задумалась лишь на секунду, будто бы просто для вида, а потом кивнула. — Да, я её помню, — ответила она. — Чем конкретно она вас заинтересовала? Пока Вай ехала сюда, она подумала, что будет говорить. — Нам известно, что она не появляется в школе. Как давно? — Что-то вы запоздали, потому что Холли не посещает школу уже четыре года. Её класс выпускается в этом году. — Я новенькая в полиции, — ответила Вай. — Поэтому до меня это дело дошло только что. — Странно, что оно до вас вообще дошло. За все эти четыре года я не припомню, чтобы ваши коллеги были так обеспокоены этим происшествием. «И почему я не удивлена?» — Правда? — Вай вытаращила глаза, стараясь изобразить подобие удивления. — Почему? Разве не странно, что девочка тринадцати лет не посещает школу?  — Не думаю, что кто-то этим озабочен. Холли хорошо училась до восьмого класса. Была отличницей. — А потом? — Стала прогуливать. Не выходила к доске. Не делала домашние задания. Её успеваемость резко упала. — Вы не думаете, что за этим стояла какая-то причина? Вы пытались связаться с родителями? — Да, я думала, что это просто подростковый бунт. Многие в детстве хотят хорошо учиться и быть гордостью семьи и школы, а в подростковом возрасте желания резко меняются. И да, я звонила её матери и даже вызывала на индивидуальный разговор. — И что она говорила? — Не выглядела удивлённой. Будто она знала, что её дочь прогуливает, и поощряет это. — Если Холли отлично училась и тянулась к учёбе, то вам не кажется странным, что она так резко сменила свои приоритеты? Обычно отличники до конца тяготеют к учёбе. — Да, большинство действительно могут поменяться внешне или поменяться в чём-то ещё, но продолжать учиться, как раньше. Но я всё же допускаю вероятность того, что Холли могла быть исключением. — Почему? — Она была гордостью школы, но головной болью тоже была. На переменах вела себя преимущественно как мальчишка. Нет, особых проблем с поведением у неё не было, но она была непоседой и из-за этого выбивалась из общей массы учеников. «Тупые школьные стереотипы о том, что все дети должны быть одинаковыми», — нахмурилась Вай. Она сама помнила, как её учительница постоянно просила её то отрастить волосы и носить бантики, то закупиться парой юбок, то добавить в свой гардероб больше «девчачьих» цветов вроде розового. К счастью, в последнее время школы стали более свободными от стереотипов и пережитков прошлого, и все начали понимать, что дети – не собственность школы. А внешние данные не влияют на успеваемость. Тут Вай вспомнила про учительницу, про которую постоянно в своём дневнике писала Холли. — Мэм, а мисс Ларс всё ещё работает в школе? — спросила Вай у директрисы. — Да. А зачем она вам? — Вы не против, если я с ней побеседую? Насколько мне известно, она была одной из любимых учителей у Холли. «Даже слишком любимой». — Не знаю, откуда вам это известно, но это действительно так. Да и Харт была любимой ученицей у мисс Ларс. Директриса помолчала какое-то время, словно обдумывая что-то, а потом сказала: — Возможно, она в своём кабинете. Номер семьдесят два. — Спасибо. Вай покинула кабинет и тут же направилась к классу с номером семьдесят два. Найти его оказалось непросто, поэтому Синклер пришлось обратиться к ученикам, которые подсказали ей направление. И вот Вайолет уже стояла у нужной двери с круглым номерком и двумя цифрами на нём. Вай постучала пару раз и стала дожидаться ответа. Она всё же надеялась, что мисс Ларс сейчас действительно в кабинете, а не ушла куда-то по делам. Ведь Вай совсем не хотелось ждать, да и тащиться сюда завтра ещё раз было бы подозрительно. Она планировала сделать все дела сразу за один день. Вай специально приехала ближе к концу учебного дня, чтобы не отвлекать учителей от работы. Когда она искала этот кабинет, ученики уже собирались домой. В классе действительно кто-то был, так как вскоре Вай услышала женский голос по ту сторону двери. Голос произнёс лишь одну фразу, но ту, которую Вай так ждала: — Войдите. Повернув дверную ручку, Вайолет сделала шаг внутрь кабинета и кашлянула в кулак, чтобы привлечь к себе внимание сидящей за столом женщины. Та повернула голову, и на её лице отразилось удивление. — Добрый день, мэм, чем я могу помочь? — сразу же спросила она, поднявшись с места и подойдя к Вай. Та снова достала удостоверение и показала его Ханне. — Мисс Ларс, верно? — уточнила она. — Да, это я. — У меня к вам пара вопросов, если вы не возражаете. — Конечно, буду рада помочь, — сразу же согласилась женщина. «Ну, неужели здесь кто-то желает сотрудничать, а не смотрит на меня так, словно хочет сожрать!», — возникла в голове у Вай мысль. Ханна любезно предложила Вай сесть за одну из парт. «Прямо как обратно в школу вернулась», — усмехнулась своим мыслям Вай. Мисс Ларс опустилась на свой стул за учительским столом. — Я вас слушаю, мэм, — сказала она. Вай предпочла не ходить вокруг да около, а сразу же задала прямой вопрос: — Мисс Ларс, вы помните одну из ваших учениц по имени Холли Харт? Ей было очень интересно, что же скажет Ханна. От директрисы особой информации Синклер так и не добилась – явно той было плевать на происходящее в стенах школы, и за детьми она не очень-то и следила. Ничего необычного, так преимущественно и бывает в подобных заведениях. Лицо Ханны сразу же помрачнело, и она опустила взгляд. — Да, я… Я помню Холли… Её голос стал тише, а в тоне больше не было привычной уверенности. И Вай на мгновение даже стало не по себе задавать ей такие вопросы. — Можете что-нибудь о ней рассказать? — Да, конечно. Вайолет подразумевала, что она вряд ли услышит что-то новое, ведь Холли всё уже описала в своём дневнике. Но услышать точку зрения нужно было ото всех, кто так или иначе был связан с Холли. — Холли была одной из лучших учениц, — начала Ханна. — Она очень тяготела к учёбе, и у неё был высший балл. «Так, это совпадает с тем, что сказала мне директриса». — А что можете сказать о её характере? — Обычно я не обсуждаю учеников, сами понимаете, невежливо это. — Понимаю, но я из полиции, и эта информация останется между нами, я вам обещаю. Ханна кивнула. — Хорошо. У Холли не было проблем с поведением. Она была очень воспитанной, несмотря на то, что её можно было запросто назвать непоседой или ходячим ураганом. Она не была особо общительной, страдала от буллинга, поэтому друзей у неё не было. — Вам известна причина буллинга, или у вас есть какие-то предположения? — Холли не любила обсуждать эту тему, но я полагаю, что причиной стало её косоглазие. Оно не так заметно, но дети всё увидят. «А мне казалось, что буллинг из-за внешности – это уже пережиток прошлого». — Значит, — Вай прочистила горло. — С одноклассниками отношения у неё не складывались. А что насчёт учителей? — Тоже не особо. Почему-то другие учителя её недолюбливали. «А вот это уже интересно. Прилежная девочка, отлично учится, активистка во всех сферах – разве не мечта любого учителя?» — Подождите… — прервала Вай. — Директриса мне сказала, что Холли была гордостью школы. Это не так? — Отчасти. Холли действительно была активной и принимала участие во всех конкурсах и прочей школьной деятельности. Но считать гордостью школы её почему-то не стали. — У вас есть мысли почему? — Я однажды слышала, как учителя говорили, что она слишком назойливая. То есть она везде лезет, желает быть лучше, желает чего-то добиться помимо хороших оценок. «Интересное кино». — Вы считаете, что её могли недолюбливать из-за её желания везде участвовать? — Я допускаю такую возможность. У учителей здесь есть и свои дети, которых они всячески стараются пропихнуть. И им не нужна конкуренция. А Холли действительно могла составить им хорошую конкуренцию. Она была очень способной. «Не удивлена, и в мои годы такое было». — А было ещё что-то в поведении Холли? Например, какими были у неё отношения с мальчиками? — Мальчики её буллили. Обычно они и являлись инициаторами издевательств. «Что за низкое поведение для будущих мужчин? Хотя они от этого звания стоят так же далеко, как и я от звания шерифа». Вай нервно потёрла забинтованное запястье – кожа снова начала чесаться, но Синклер поклялась больше не раздирать кожу в кровь. Она натянула рукав рубашки настолько, что могла бы запросто спрятать под ним всю ладонь. Вайолет немного нервничала, так как ей предстояло задать главный вопрос. И она не могла заранее предвидеть, какой будет реакция Ханны. Но без этого вопроса обойтись было нельзя. Собрав всю волю в кулак, Вай заставила себя спросить: — Мисс Ларс, а у Холли была симпатия к кому-то? От проницательного взгляда Вай не ускользнуло то, как покраснели щёки сидящей напротив женщины. Ханна явно сейчас размышляла – сказать правду или сделать вид, что она ничего не знала. Однако в отличие от других людей у Ханны явно была совесть, которая и не позволила ей соврать. — Да, ей нравился кое-кто… — Ларс заметно засмущалась и теперь даже не поднимала глаз на Вай, предпочитая смотреть в стол. — Не подскажите кто конкретно? — подтолкнула Вай. Она и так знала ответ, но хотела получить его от самой участницы этой любви. Ханна прочистила горло. — Прежде всего я хочу, чтобы вы не делали никаких поспешных выводов, — попросила она. — Подростки часто влюбляются… Странно… — Странно? — Вай пыталась изобразить искреннее удивление. — Что вы имеете в виду под «странно»? — В последнее время я стала замечать, что Холли постоянно тянулась ко мне. Я знала, что у неё не очень хорошо складывались отношения с мамой по её же словам, поэтому я считала, что она просто искала материнской любви. — А это оказалось другим чувством? — Да. Я не сразу это поняла, но когда всё стало ясно, я даже не знала, что мне делать в такой ситуации. — Когда вы поняли, что она в вас влюблена? — Когда она подарила мне валентинку с признанием ни с того ни с сего. Просто подошла и вручила, а когда я её развернула, то обнаружила там признание. — А как она объяснила этот поступок? — Просто сказала, что хотела сделать мне приятно. — Понятно. Итак, узнав о любви Холли к вам, вы как стали действовать? Сразу отказали ей или...? — Нет, вы что! — встрепенулась Ханна. — Я – взрослая женщина, а она – всего лишь ребёнок! Я знала, что это неправильно, и сразу же сказала об этом Холли. То есть поначалу я пыталась её убедить в том, что её чувства могут быть ошибочными. Ну, вы знаете, как это бывает в таком возрасте. Но она была настолько уверена, что её чувства ко мне реальны. Пришлось ей объяснить, почему мы не можем быть вместе. — Как она отреагировала? — Расстроилась, но восприняла информацию очень мудро и по-взрослому. Не стала топать ногами и закатывать истерику. Лишь сказала, что всё понимает. — А незадолго до её исчезновения с ней ничего не происходило? Её поведение как-то изменилось? — Вы знаете, да. Холли и без того была девочкой не особо общительной, несмотря на то, что была непоседой, но за пару дней до того, как она перестала посещать школу, она стала совсем уж какой-то поникшей. — Поподробнее, пожалуйста? — К примеру, у неё всегда были покрасневшие глаза. Она была сонной и уставшей, будто бы всю ночь не могла уснуть или плакала. «И я догадываюсь почему…» — Что-то ещё? — Да. Она как будто бы похудела. У неё всегда были щёчки, а в последние дни появились впалые скулы. А ещё она зачем-то обрезала волосы до плеч. Причём очень неровно, будто клоками выстригала. Она перестала следить за одеждой, могла прийти в мятой блузке или грязной юбке, из-за чего буллинг над ней усилился. — Вы пытались с ней поговорить? — Конечно же, я пыталась поговорить с ней и выяснить причину такого поведения. Но она молчала. Я знала, что в её жизни точно что-то случилось. Холли ничего от меня не скрывала, и я знала и про развод её родителей, и про их отношения с ней. Но здесь она упрямо молчала. — А с её матерью поговорить пробовали? — Да, я даже звонила ей и спрашивала о поведении Холли. Но вот как раз после этого-то она и пропала. Я пыталась ей звонить, директриса ей звонила. Звонили её матери – результата никакого. — Мать не отвечала?  — Отвечала. Но она говорила, что Холли пропала, и её ищут. Она не знает, где она. «Да, искали её… Наверняка её мать даже не обращалась в полицию, когда её несовершеннолетняя дочь пропала…» Внезапно Вай осенила одна мысль. — Мисс Ларс, если допустить возможность, что Холли могла сбежать из дома, почему, как вы думаете, она не пришла к вам? Ханна покачала головой. — Я не верю, что она могла сбежать, — призналась она. — Холли не такая девочка. — Вы уверены? — Да. Холли говорила мне о своём намерении убежать, но в таком случае она бы точно пришла ко мне. Но она просто исчезла. — И поэтому вы подозреваете, что её похитили, а не что она сама сбежала? — Именно так, да. Понимаете, Холли была свойственна обида на родителей, как и всем подросткам, которых те не понимали. Но она была достаточно терпеливой. Поэтому она бы точно не стала сбегать. Для неё важнее было помириться и не создавать в семье негативную обстановку. «Её уже создал другой нелюдь…» — А кто мог похитить Холли? К сожалению, ответа на этот вопрос Ханна не знала, поэтому лишь пожала плечами. — Я не знаю. Но незадолго до неё пропала другая девочка из нашей школы на два года младше Холли. Возможно, в городе стала орудовать какая-то преступная группировка. Но мне даже страшно предположить, для чего они похищали детей. «Зато я знаю…» — Правильно ли я понимаю, что Холли исключили из школы?  — Да. Когда она так и не появилась в школе, а полиция сказала, что её следов не нашли, руководство школы решило, что её имя будет только зря портить документы. И её вот так просто вычеркнули. — Ну да, это же проще, чем помочь в поисках, — на сей раз это были уже не мысли, Вай сказала это вслух. Но она не собиралась стыдиться этого. Она всегда говорила, что думала. — Что ж, мисс, спасибо за вашу помощь. — Это не помощь, я лишь ответила на ваши вопросы. — И тем не менее, вы сказали правду. А это нам очень поможет в расследовании. Мы всё ещё не оставляем попыток найти Холли. А другую девочку, Лори, мы уже нашли. Сейчас она снова дома. Услышав про то, что хоть одна из девочек вернулась домой, Ханна сразу же оживилась. Казалось, что это был её ребёнок, которого она когда-то потеряла, а сейчас его нашли. — Мне уже пора. Хорошего вам дня. — Всего доброго, мэм. Вай поднялась с места и покинула класс. Всё было гораздо более печально, чем она думала. Холли стремилась получить тепло хоть от кого-то, но никто так и не смог спасти её от кошмара. Однако теперь у Вай было уже больше половины собранных пазлов. Картинка получалась всё более полноценной. Вернувшись домой, Синклер снова принялась за дневник. Она ещё раз перечитала тот отрывок, в котором Холли призналась матери в насилии. 29 сентября 1982 года Мне было страшно, но я всё рассказала. Честно сказала, что он заставлял меня делать, и насколько ужасно я себя чувствую после этого. Мама разозлилась и стала кричать на меня. — Ты! — она отвесила мне болезненную пощёчину. — Ты ещё смеешь наговаривать на моего мужчину, чёртова малолетка?! Я оторву тебе язык за клевету! — Но я говорю правду! — протестовала я. — Это всё было! — И кто виноват в этом?! Надо было поменьше задницей крутить в своих коротких шортах! Честно, я не ожидала, что мама вдруг начнёт обвинять меня. От этого мне захотелось расплакаться. — Мам… — мой голос дрогнул. — Т-ты… Ты правда считаешь, что в этом есть моя вина?.. — Я не считаю, я знаю! Наверняка ты из тех девчонок, которые сами соблазняют мужчин постарше, а потом утверждают, что их изнасиловали! Хотя если насилие происходит – это всегда ответственность жертвы! Надо было думать своей головой и не провоцировать! А потом уже грех жаловаться! — Но во время насилия сложно сопротивляться… И страшно… — пыталась возразить я. — Те, кто хотят, вырываются и не становятся жертвами насилия!  Я молча сглотнула, всё ещё потирая щёку. — Что ты ревёшь? Сама раздвинула ноги – сама виновата! Знаешь же, что мужчины не могут удержаться! Им вообще нельзя сдерживаться! Что ты сейчас скулишь как побитая собака?! Я намеревалась получить от неё поддержку, но мамин выбор был сделан явно не в мою пользу. Я даже начала извиняться за то, что недостаточно сопротивлялась и стала жертвой насилия. Мне начало казаться, что в этом действительно была моя вина. Мне и впрямь не следовало ходить в обычной домашней одежде, расти или вообще родиться девочкой. Но больше я винила себя за то, что поддалась на его слова о своей значимости и возможности кому-то понравиться. А затем удары посыпались на меня как град с неба. Я даже не думала никогда, что мама может быть такой сильной. Она била меня руками, куда попадала, называла «шлюхой» и говорила, как она меня ненавидит. А затем она выкрикнула, что больше не желает меня видеть, схватила за шкирку и швырнула к двери. Я с трудом успела забрать свой дневник с ручками, чтобы не терять свои записи. Но мне действительно пришлось уйти из дома. Чем больше Вай перечитывала эти строки, тем больше начинала ненавидеть мать Холли. Вместо того, чтобы разобраться в этой ситуации и заявить на насильника в полицию, она предпочла избавиться от дочери. Причём самым жестоким способом – вышвырнув ту на улицу как собаку. Вай не подозревала, что мать могла обвинить свою собственную дочь в том, что та не смогла отбиться от здоровенного мужика, что позволила себе ходить в домашней одежде в собственном доме в жару, что поддалась на манипуляции человека, который воспользовался её наивностью. И от этого вся жизнь девочки пошла наперекосяк. Вай захлопнула дневник и обхватила руками голову.

***

12 октября 1982 года Привет, Дневник! Я считаю дни, чтобы не сбиться. Я не хочу потерять счёт времени, поэтому записываю, даже если ничего серьёзного не происходит. Меня не ищут. Во всяком случае, я не слышала полицейской сирены и не видела свет от мигалок. Наверняка дома про меня уже забыли. Честно, я даже не знаю, что хуже – быть той, кого неоднократно всячески насилуют, или быть на улице. А ведь здесь не меньше опасностей. Я боюсь, что если меня найдут, то отправят в приют, а там ещё хуже. Не знаю, мне просто кажется, что я не буду там в безопасности. Я не была в безопасности в собственном доме, а в чужом месте и подавно не буду. Я прячусь по заброшкам, подвалам, подъездам. Меньше чем за месяц я научилась воровать в магазинах еду, так как иначе я просто не выживу на улице. Это плохой поступок, знаю, и раньше я бы ни за что подобного не сделала, но есть всё равно хочется. А ещё у меня нет одежды. То есть у меня только толстовка и джинсы с ботинками. А зимы в Тристисе очень холодные, и я не знаю, как я буду проживать этот период. Я же просто замёрзну. Навык выживания у меня вообще нулевой. Надеюсь, я не замёрзну насмерть. А ещё идиотские месячные, а у меня нет прокладок! И соблюдать нормы гигиены мне тоже негде. Приходится воровать в магазине и прокладки, а ходить в грязной и окровавленной одежде, которая из-за мороза просто дубеет. Вай представила себе эту картину – одинокая несовершеннолетняя девочка одна посреди холодной улицы, голодная и замёрзшая. Синклер понимала, что её представления даже близко не стояли с той реальностью, с которой столкнулась Холли. Мысль о том, что тринадцатилетней девочке приходилось выживать в ужасных уличных условиях без нормальной еды, средств гигиены и тёплой одежды, заставляла всё сжиматься внутри. 28 октября 1982 года Привет, Дневник! У меня проблема. Сегодня я в очередной раз пыталась достать еду, но меня поймали. Кассирша так на меня орала, что вызвала и хозяина магазина, а тот вызвал полицию. Пока он её дожидался, он решил провести со мной воспитательный диалог. Конечно, никакого диалога не было. Был монолог, так как я не могла говорить с занятым ртом. Я почему-то думала, что за хороший минет он меня отпустит, к тому же мне пришлось вернуть украденный товар, а полиции скажет, что произошло недоразумение. Но этот мудак меня всё же сдал. И поскольку родителей у меня уже не было, а маминого номера телефона, как и самого телефона у меня нет, меня сразу же определили в камеру. Спасибо, что в одиночную. И спасибо, что дневник не забрали. Вай догадывалась, что их встреча с Холли не была для той первой встречей с полицией. Ведь откуда-то у подростка появилась ненависть к полиции. Синклер помнила себя в её возрасте – она наоборот считала эту профессию благородной, потому и решила связать свою жизнь с подобной деятельностью. Несмотря на то, что её саму постоянно прижимали копы за хулиганство, даже оставив ей шрамы на лице, Вай считала, что она никогда такой, как они не будет. А форма не имела значения. И именно это она хотела доказать. Большинство подростков младшего возраста стремились к подобному, так как для данного возраста было вполне обычно иметь подобные цели и желания. Но в случае с Холли ситуация была немного другой. Ей полицейская система показала не справедливость и защиту, а алчность и жестокость. И Вай было страшно читать дальнейшие события в дневнике. 20 ноября 1982 года Привет, Дневник! Сегодня я сбежала из тюрьмы. Ну, как сбежала. Меня отпустили. Конечно же, не просто так. Мне с самого начала сказали, что за всё нужно платить, а за свободу – вдвойне. Понятное дело, что денег у меня не было, поэтому пришлось платить телом. Но я сама предложила. Смысл мне здесь сидеть? Холодно так же, как и на улице, кормят так же, как и я сама себя кормлю на улице, ещё и бьют. Нет, взрослым дядям не было стыдно иметь меня через решётку. И мой возраст не был для них помехой. За непослушание – удар тонфой. Странно, что я ещё ничего не сломала с таким отношением. Нет, меня не отпустили в первый же день выполнения их требований. Ещё несколько дней меня терроризировали все, кому не лень, в этой самой камере, где я и сидела. Болело у меня после этого всё тело, будто я огромные кирпичи таскала целый месяц, а не сексом занималась. Прочитав эти строки, Вай поняла, что на этом моменте Холли сломалась окончательно. Она уже не избегала насилия, а сама призывала к нему. Для неё это стало единственным способом выживать и спасать себя. Однако Вай не могла отрицать то, что Холли превратила насилие, сломавшее ей жизнь и психику, в спасение из тюрьмы. И наверняка подобное ещё не раз сыграло бы ей на руку. 10 декабря 1982 года Привет, Дневник! На улице уже зима. Да, я немного запоздала. Просто несколько дней назад я промочила ноги и попала под дождь. Сейчас я болею, но знаю, что мне нельзя останавливаться, иначе я просто умру. Особо холодные дни я проживаю, как и раньше, в заброшках и подвалах. Честно, это не особо помогает, так как в таких местах всё равно холодно. А ещё из-за того, что я мало ем, а точнее не ем почти ничего, перебиваясь крошками, не соблюдаю должную гигиену, как мытьё рук с мылом, у меня постоянно болит живот и тошнит. Так что если я даже не умру от холода или голода, то вполне могу умереть из-за антисанитарии и отсутствия стандартных бытовых вещей и явлений. Что я имею в данный момент? Я сижу в какой-то заброшке, смотрю, как идёт снег. У меня жар и просто раскалывается голова. А ещё саднит горло, и заложен нос. А ещё я хочу есть, у меня урчит в животе. У меня грязные волосы, нет ни бритвы, ни прокладок, одежда уже вся грязная. Я будто бы вылезла из какой-то помойки. Позорище! Но зато я теперь знаю, как могу зарабатывать деньги! Продавцы в магазинах всё ещё смотрят на меня, как на кого-то, кто ниже любого человека. Меня сначала это бесило, но теперь я понимаю их. Я действительно выгляжу ужасно. Поэтому, когда я захожу в магазин, чтобы что-то купить, то они морщатся, увидев меня. Да и не только они, покупатели тоже. Так как же я зарабатываю деньги? Всё просто. Пока я была в тюрьме, успела кое-что понять. Да и сотрудники полиции не скрывали того факта, что их явно привлекают девочки моего возраста. А меня ещё, несмотря на моё косоглазие и пошлые комментарии, всё же называли красивой. Так что я вполне могу зарабатывать телом. И это сработало. Ещё ни один мужчина не отказался от того же минета от меня, даже женатый. За пятиминутное удовольствие они действительно готовы платить достаточно, чтобы я купила себе что-то более сытное. Так что я питаюсь в последнее время более нормально, чем в первые дни на улице. — Ох, бедная ты моя девочка маленькая, — проговорила сама себе Вай, прочитав это. У Синклер не было привычки осуждать проституток за их деятельность. Она понимала – большинство из них не от хорошей жизни в это ввязались, а даже если по своему желанию, ей-то какое дело до чужих постели и предпочтений? И в своей жизни проблем хватало, а тут ещё за другими следи. Вот и Холли была той, кто не от хорошей жизни подался в эту сферу. Выживать как-то надо было, а иного способа подросток не нашёл. Да и какое Холли уже было дело, если её и без того использовали без её согласия несколько раз. Любой бы на её месте уже решил, что терять нечего. Чем дальше Холли писала, тем больше Вай убеждалась, что у девочки, помимо посттравматического синдрома развился ещё и чем-то похожий на стокгольмский. Холли воспринимала своих насильников как спасителей, которые не позволяли ей умереть с голоду. Пусть прямо об этом и не упоминалось, но Вай кое-что понимала в психологии, и сопоставить одно с другим было нетрудно. И Вайолет поняла, почему Холли не пошла просить ночлег и помощи у Ханны, оказавшись на улице в первый день. Она всё ещё считала себя виноватой, она всё ещё верила, что она грязная и не заслужила помощи от хорошей и доброй, «чистой» женщины. И позже Вай нашла подтверждение своим словам, увидев приписку. Почему я не пошла к Ханне? У нас ведь были хорошие отношения, когда я училась в школе. Да, она явно не любит меня взаимно, но должна ли я была отказываться от попыток всё ей объяснить? Нет, я поступила правильно. Мне не следует её беспокоить. У неё должна быть своя жизнь. А ещё она не нянька, чтобы возиться со мной и давать советы. И я не думаю, что заслужила её помощи. Ханна такая добрая и светлая, а я уже такая грязная и раздавленная. Мне кажется, что я не имею даже права просто смотреть на неё. Потому что мой взгляд сейчас такой же грязный. И я боюсь, что если посмотрю на неё, заговорю с ней или прикоснусь, я её просто запачкаю. Нет, она должна жить своей жизнью, без меня и моей грязи. Очень страшно, когда жертвы, особенно дети, начинают винить себя в том, в чём изначально не было их вины. 11 декабря 1982 года Привет, Дневник! Сегодня на улице я столкнулась с какой-то женщиной. Она очень милая и приветливая. Она спросила у меня, что я делаю на улице, и где мои родители. На что я ответила, что у меня нет родителей, а здесь – то есть на улице – я живу. — Детка, тебе нельзя здесь оставаться, ты же ещё совсем маленькая. Ты замёрзнешь, и у тебя нет подходящей одежды. И еды наверняка тоже нет. Я покачала головой. Конечно, ничего этого у меня не было. И женщина предложила: — Тогда пойдём ко мне, детка! Я тебя накормлю, предоставлю тебе тёплую ванну и полечу твои носик и горлышко, ты явно болеешь. Я отпираться не стала. Наверное, у меня уже просто не было сил с ней спорить. Поэтому я согласилась. Дома у этой женщины действительно было уютно. Я наконец-то смогла принять тёплую ванну и вкусно поесть. Правда, мой желудок уже перестал нормально воспринимать здоровую пищу. Поэтому несколько дней я провела под лекарствами, прежде чем снова прийти в норму. Но эта женщина действительно обо мне заботилась. И я даже как-то прониклась к ней, что ли. Мне кажется, что такой ласки и заботы я не получала уже давно даже от собственной матери, а тут посторонний человек и так обо мне заботится. Она меня обнимала постоянно, желала спокойной ночи каждый раз, когда я засыпала, даже покупала мне одежду. И я была очень счастлива. Вай на мгновение показалось, что жизнь Холли наладилась на какое-то время. Ведь у неё теперь была материнская фигура, проявляющая о ней заботу, она снова жила в тёплом и уютном доме, а не на улице, хорошо питалась, носила одежду по сезону. Но что-то всё ещё не давало Вай покоя. Наверное, в ней плотно засела мысль, что взрослые не способны помочь пострадавшей девочке-подростку. И дело было даже не в том, что почти никто из взрослых этого не хотел, а в том, что из-за этих самых взрослых Холли и пострадала. Отец её предал. Кейтлин лишила подруги. Отчим изнасиловал. Мать бросила. Те, кто должен был защищать, сделали из неё проститутку. Вай не представляла даже в самом страшном кошмаре, что кто-то в столь юном возрасте мог пережить всё это. Она на своей практике знала, что подобное ломало взрослых, и больше никогда они уже не жили прежней жизнью, а тут ребёнок проходит не одну, а несколько стадий насилия, переживает несколько травм разом. Вай предполагала, что эта женщина, с которой повстречалась Холли – отнюдь не положительный персонаж в этой истории. И не ошиблась.