Начальная стадия

Грэм заснул прямо в кресле в кабинете Ганнибала. Сначала он явился на прием почти убитый от усталости. Движения были слегка заторможенные, ленивые. Речь — тише, словно говорить вовсе не хотелось. Ганнибал всегда отводил Уиллу больше времени, чем обычным пациентам, — встречи их не были ограничены строгим медицинским регламентом, — и Уилл был бы благодарен, если бы мог молчать эти полтора часа. Лектер задал какой-то вопрос. Грэм сначала не расслышал, а после, заставив себя вникнуть, выдохнул. — Мне нужна минута, — тихо оговорил и сомкнул веки. Уилл отключился почти в тот же момент, как откинулся на спинку удобного кресла и закрыл глаза. Сон выдернул его из реальности одним точным рывком. Ганнибал сидел напротив, закинув ногу на ногу. Вмешиваться не стал одну минуту, другую... Просто наблюдал за тем, как сон пациента становился слишком тяжелым, неровным. Дыхание Уилла едва слышно сбилось, красивое лицо покрылось легкой испариной, а мышцы вокруг глаз дрогнули так, будто он хотел открыть глаза, но не мог. Он встал, бесшумно подошел ближе. Уилл сидел как-то совсем неловко: плечо чуть съехало, голова опустилась вбок, ворот рубашки впился в шею, а на виске пульсировала маленькая точка — симптом, что Ганнибал отметил самым первым. Пульс на шее бился чаще, чем должен. Он наклоняется. Смотрит. В остром взгляде нет ни чувственности, ни сожаления — одно лишь тотальное профессиональное внимание, выточенное годами врачебной практики. Мысленно фиксирует каждую деталь, как будто ставит галочки в невидимом списке. Выдыхает. Если кто-то и может заметить первые признаки энцефалита раньше, чем другие врачи, — то он. Уже замечает. Ганнибал протягивает руку и аккуратно поправляет ворот чужой рубашки, облегчая дыхание. Почему-то это движение, несмотря на свою мягкость, что появлялась только рядом с Уиллом, не выражает заботу. Скорее коррекция состояния объекта наблюдения. «Неврологическая симптоматика прогрессирует», — думает он. Все ясно. Нет ни волнения, ни паники. Просто холодный факт. Кладет ладонь на лоб Уилла. Пальцы фиксируют жар. Он болен. И это опасно. И это... интересно. Грэм вздрагивает, резко распахивая глаза и тщетно силясь сфокусировать взгляд. Словно смотрит не на Ганнибала, а сквозь него. — Ты... трогал меня? — В голосе звучит смесь странной брезгливости, непонимания и сонной хрипотцы. Никому нельзя его трогать. Зачем? Голос слабый, сиплый. Ганнибал видит, как медленно он приходит в сознание, и в голове наконец-то вновь появляются мысли. Отвечает честно, ровно, безэмоционально: — Да. У тебя лихорадка. Уилл выдыхает, прикрывая глаза. Он едва заметно подрагивает. Не от страха, а от озноба. Ганнибал замечает это, и взгляд его несколько театрально меняется: появляется легкое напряжение бровей, почти незаметный изгиб уголка рта — тот, который у него возникает, когда ситуация начинает выходить за пределы статистической нормы. Он изучает Уилла тщательно, методично: его дыхание, реакцию, неустойчивый взгляд. «Температура поднимается слишком быстро. Когнитивная функция нарушена. Консультацию медиков он, конечно, отвергнет… пока». — Я бы не советовал тебе садиться за руль сегодня вечером. — Я справлюсь. Ганнибал почти незаметно улыбается. Это не нежность. Это понимание того, что Уилл, конечно, не справится. И что он — единственный, кто понял и увидел это первым.