Будь я твоим

Вечер начинался не с неловкости. Он начинался с тишины. С тишины-приговора, которая висела в квартире плотнее зимнего смога. Антон пришёл с работы, где весь день был «удобным» — удобным коллегой, удобным ведущим, удобной улыбкой. Его собственная улыбка застряла где-то в горле, как кость. Ира встретила его не на пороге, а из глубины квартиры. Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на темнеющий двор. — Привет, — бросил он в пространство, снимая ботинки. Ему ответило эхо его же голоса. Она обернулась. На её лице не было ни злости, ни упрёка. Была какая-то ледяная, выверенная пустота. Она изучала его, будто редкий, но давно надоевший экспонат. — Тринадцатое число, — произнесла она ровным, констатирующим тоном. — У тебя есть что-то особенное на ужин? Или, как всегда, «что хочешь, то и ешь»? Он почувствовал, как в животе сжимается холодный комок. Это не было началом ссоры. Это было началом аудита. — Не знаю, Ир. Макароны, наверное. Или яичницу. — Макароны, — она кивнула, словно сверившись с невидимым списком. — Логично. Год назад ты обещал научиться готовить хотя бы три полноценных блюда. На курсы даже записался. Потом отменил, потому что «работа». Помнишь? Он помнил. Он помнил её тогдашний взгляд — не разочарованный, а просто уставший. Как сейчас. — Давай не сейчас, — пробормотал он, пробираясь на кухню. — Я выдохся. — Ты выдохся год назад, когда давал это обещание, — её голос следовал за ним, не повышаясь. — Ты выдохся все триста шестьдесят пять дней после. Интересно, Антон, когда у тебя бывают силы? На что ты их тратишь? Он молча поставил воду на плиту. Звук закипания был единственным живым звуком в квартире. Они сели есть. Звон вилки о тарелку резал тишину, как нож. — Дима звонил, — сказала она, не глядя, размазывая сыр по тарелке так, будто это была последняя задача в её жизни. — Приглашают на субботу. К себе, в новую квартиру. «На смотрины». Хвастаться будут евроремонтом и видом на промзону. Антон представил это сразу, до мелочей: тесную гостиную, пахнущую свежей краской и фальшивым благополучием. Дима, сияющий, как путеводная звезда обывателя, будет водить их по комнатам, а жена — подавать салат «Оливье» и рассказывать про скидку на плитку. Все будут делать правильные, одобрительные «ах». Кроме него. Он будет стоять, как привидение, с бутербродом в руке, чувствуя, как его собственная неустроенность въедается в кожу ещё глубже. — Ага, — хрипло отозвался он. — Скажи, что придём. Надо же порадоваться за людей. Он ждал её колкости. «Ты же терпеть не можешь, когда друзья становятся успешнее тебя». Но она лишь отрезала кусок макаронины и сказала с ледяной рассудительностью: — Мы не пойдём. У нас нет денег на приличный подарок на новоселье. Твоя последняя премия ушла на... — она сделала паузу, давая ему вспомнить, — на твой новый объектив. Для съёмок, которые ты так и не начал. В её голосе не было укора. Была бухгалтерская точность. Она просто сверяла факты. — Замечательно, — он с силой поставил стакан с водой, и жидкость хлестнула через край. — Значит, мы теперь и на подарки друзьям скидываться не можем? Мы что, нищие? — Нет, — она отложила вилку. Звук был тихим и финальным. — Не нищие. Мы — банкроты, Антон. Эмоциональные. Ипотека на эту квартиру давно выплачена, а мы всё ещё в долгах. Друг перед другом. Обещаниями, которые превратились в пыль. Время на двоих кончилось, а отдельные счета мы так и не завели.— Я... я не знал, что так плохо, — хрипло выдавил он. — Ты и не спросил, — парировала она беззлобно. — Ты никогда не спрашиваешь. Ты просто... исчезаешь. В работу. В телефон. В эту свою непробиваемую раковину. А я остаюсь снаружи. С каплями крана, несделанными макаронами и... — она сделала паузу, в её голосе впервые дрогнула живая, страшная нота, — ...и с твоим молчанием. Оно тяжелее любого крика. Она встала и подошла к окну, отвернувшись. Её плечи были напряжены, как струны. — Знаешь, что самое ужасное? — её голос стал шёпотом, который резал слух острее крика. — Я даже ревновать тебя перестала. Раньше, когда ты задерживался, я думала: «У него есть кто-то другой». А теперь я знаю: ты просто сидишь один в машине на парковке. Или куришь у подъезда. Потому что тебе там — легче. Чем со мной. И я не злюсь даже. Мне... тебя жалко, Антон. И себя. Нас обоих. До тошноты. Слова «тебе меня жалко?» сожгли ему всё нутро. Это была не злость. Это было что-то хуже: всепоглощающий, леденящий стыд. И облегчение. Чудовищное облегчение от того, что пытка договорённостей наконец-то закончилась. Что она назвала вещи своими именами. Всё, что он чувствовал — пустоту. Гулкую, абсолютную. Он больше не хотел ничего разбивать. Крик, ярость — это были бы эмоции. А в нём не было ничего. Он молча поднял упавший стул. Поставил его на место. Потом, движениями робота, прошёл в прихожую и взял куртку. — Я... выйду. Надо подышать, — сказал он в пространство, не глядя на неё. Он ждал, что она крикнет «Иди!». Или расплачется. Или бросит ему вслед что-то. Но из гостиной донёсся только её ровный, безжизненный голос: — Да. Выйди. Дверь закрылась не с грохотом, а с тихим, финальным щелчком. Звуком точки, которую поставила не она, а он. Дверь квартиры захлопнулась с таким грохотом, что по стене пробежала трещинка в штукатурке. Антон, не оглядываясь, двумя шагами преодолел площадку, с силой дёрнул на себя тяжелую дверь подъезда и вывалился на прохладный воздух. Первым делом он запустил пальцы в карман куртки, вытащил помятую пачку и, не глядя, зажал в зубах сигарету. Щелчок зажигалки был злым и резким. Он сделал первую, глубокую затяжку, впустив в себя дым с таким видом, будто это был не никотин, а сама горечь этого дня. Он уже сделал первый шаг по дорожке, как сбоку раздался спокойный, но четкий голос. — Легкие себе губите, знаете ли. Антон медленно повернул голову. На скамейке у подъезда сидел мужчина. Он был одет в аккуратное светлое пальто, длинное, почти до щиколоток, с поднятым воротником. В руках у него была раскрытая книга — тонкий томик в тёмно-синей обложке, и он держал её так, будто читал, но взгляд его был устремлён не на страницы, а на Антона. Черты его лица были мягкими и правильными, почти скульптурными. Высокий лоб, чуть тронутый ранними морщинами, прямой нос, тонкие губы, сложенные в спокойную, незлобивую линию. Но главное были глаза — тёмные, глубокие, с каким-то удивительно светлым, внимательным выражением. Они не осуждали, не насмехались. Они просто смотрели, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Антону вдруг стало не по себе. Антон выдохнул дым струей в сторону от говорящего. Его голос прозвучал хрипло и раздраженно. — А вам какое дело? Арсений не смутился. Он мягко улыбнулся и закрыл книгу, положив палец на строку, чтобы не потерять. — Окружающим тоже приходится этим дышать. И, если честно, смотреть на такое саморазрушение — зрелище не из приятных. Антон с силой стряхнул пепел на асфальт. Вся его поза выражала агрессивное неприятие. Он был похож на ежа, свернувшегося в колючий клубок. — И что? Вы сейчас лекцию о здоровом образе жизни прочтете? У вас там, на скамейке философов, это в программе? — язвительно бросил он. — Нет, — Арсений покачал головой, его улыбка не дрогнула. — Просто подумал, что человек, который хлопает дверьми так, что стекла дребезжат, вероятно, уже и так находится в достаточном аду. Сигарета вряд ли сделает его глубже. Он произнес это без упрека, скорее с легкой грустью. Антон замер на секунду, его взгляд, полный злобы, встретился со спокойным, изучающим взглядом Арсения. Сказать ему, чтобы он шел к черту, и развернуться? Или... Он резко дотащил сигарету, бросил окурок на землю и раздавил его каблуком с таким ожесточением, будто это была его сегодняшняя проблема. — Не лезьте не в свое дело, — пробормотал он уже в пространство и зашагал прочь, чувствуя на спине спокойный, но неотступный взгляд миловидного мужчины со скамейки. День сжимался, становясь всё холоднее и темнее. Каждый шаг по обледеневшей дороге был маленьким поражением. И зачем я вообще пошёл? — эта мысль билась в такт стучащим зубам. За новой порцией яда? Чтобы хоть как-то заткнуть эту дыру внутри? Без сигарет он и правда бы не выдержал. Они были единственным, что он мог контролировать в этой каше из чужих ожиданий и собственных провалов. Он натянул капюшон, но ледяная сырость мгновенно просочилась сквозь ткань. Ноги скользили на каждом шагу. Он шел, сгорбившись, руки засунуты в карманы, пальцы сжаты в кулаки,пытаясь сохранить тепло. С каждым шагом до магазина, казалось, становилось все дальше. Обычная дорога превратилась в испытание. И зачем я вообще пошел — эта мысль крутилась в голове снова и снова. Последние метры до освещенной вывески магазина казались самыми долгими. Он почти физически чувствовал, как тепло уходит из него с каждым выдохом. Наконец, он дотянулся до ручки двери, дёрнул ее на себя и ввалился в желанное тепло торгового зала, с трудом переводя дух. Он стоял секунду, отряхиваясь от снега, чувствуя, как ледяная корка на куртке начинает таять. Опомнившись,зачем Антон вообще пришел,он медленными шагами направился к кассе,и, уже определившись с выбором сигарет,готов был озвучить свой выбор. Он сжимал в потной ладони смятую купюру. Кассирша, женщина с усталым лицом, безучастно протянула ему пачку, но тут же забрала обратно. — Паспорт покажите. — Да я..Я просто забыл, — пробормотал Антон, чувствуя, как жар раздражения подступает к вискам. — Без документа не продам. Правила. В этот момент сбоку, из-за стеллажа с чипсами, послышался мягкий, узнаваемый голос. — А правила, как известно, созданы для того, чтобы их соблюдать. Иногда даже во вред здравому смыслу. Антон резко обернулся. На него смотрел Арсений. В его руках была корзинка с йогуртом, батоном хлеба и упаковкой чая. Он выглядел так же спокойно и собранно, как и на скамейке у подъезда. — Вы? — это было все, что смог выдавить из себя Антон. Арсений вежливо кивнул кассирше, поставил свою корзинку на ленту и его взгляд скользнул по лицу Антона, по его сжатым кулакам и побелевшим костяшкам пальцев. — Случайность, — просто сказал он. — Мой чай, к несчастью, закончился. Кассирша пробила его покупки. Арсений расплатился, собрал пакет и вдруг повернулся к холодильнику за своей спиной. Он приоткрыл стеклянную дверцу и достал оттуда высокий картонный стаканчик с крышкой, из которой торчала трубочка. На этикетке было написано: «Шоколадный коктейль «Чудо»». Он протянул его Антону. — Вот. Вместо того, что вам не продали. Антон замер, не в силах понять этот жест. Он смотрел то на стаканчик, то на спокойное лицо Арсения. — Я не..Это зачем? — наконец, выдавил он. — Потому что «Чудо» — это гораздо лучше, чем яд, — Арсений мягко, но настойчиво вложил холодный стаканчик в онемевшие пальцы Антона. — И сахар тоже повышает настроение. Проверено. Он взял свой пакет и сделал шаг к выходу, но на секунду задержался. — Иди домой,согрейся. А то на улице снова метель,и для сигарет она точно не пригодна. И с легкой,почти невидимой улыбкой он вышел из магазина, оставив Антона наедине с нелепым, сладким «Чудом» в руке и с целым вихрем чувств внутри.Антон застыл с дурацким стаканчиком в руке. Кассирша уже смотрела на него с нетерпением. Идиот. Нахамил человеку, а он тебе... "Чудо". Что-то ёкнуло в груди — стыд, смешанный с нелепой благодарностью. Прежде чем разум успел остановить, ноги сами понесли его к выходу. — Подождите! — его голос сорвался, перекрывая вой метели. Арсений обернулся. Он уже застегнул пальто, набросил капюшон, и в этом полумраке, с поднятым воротником, казался частью зимней ночи — спокойной, холодной, но почему-то не враждебной. Антон замер в двух шагах, сжимая стаканчик так, что картон жалобно хрустнул. Он понятия не имел, что скажет. Спасибо? Извините? Всё это было неправильно, неуместно, как сам этот сладкий коктейль в его руке вместо привычной горечи. — Я… — начал он и замолчал. Метель завывала где-то за спиной Арсения, бросая в лицо колючую снежную крупу. Арсений не торопил. Он стоял, слегка склонив голову, и в его позе не было ни вызова, ни жалости. Только терпеливое ожидание. — Это… — Антон поднял стаканчик, чувствуя себя полным идиотом. — Зачем вы это сделали? Мы не знакомы. Я вам нагрубил. Арсений сделал полшага навстречу. Совсем маленький шаг, но Антон вдруг остро ощутил, что между ними больше нет той ледяной стены, что была минуту назад. — Вы правы, — голос Арсения был тихим, почти растворялся в шуме ветра, но каждое слово падало чётко, как камень. — Мы не знакомы. Но я видел, как вы хлопнули дверью. Как сжали кулаки. Как закурили, будто это был последний способ не развалиться на части. И я подумал… Он замолчал, глядя куда-то в сторону, на заснеженные ветки старого клёна. — Вы думали? — переспросил Антон, и его голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. Ему было стыдно за этот тон, но он не мог его контролировать. Арсений перевёл взгляд на него. В свете уличного фонаря его глаза казались почти чёрными, но в них не было льда. Было что-то другое — тёплое, глубокое, как вода в лесном озере. — Я подумал, что человеку, который так хлопает дверьми, нужен не нравоучительный разговор о вреде курения. И не ещё одна причина для самоуничтожения. Ему нужно… — он снова сделал паузу, словно подбирал слова. — Ему нужно что-то сладкое. И чтобы кто-то сказал: «Иди домой, согрейся». Ветер стих на секунду, и в этой внезапной тишине слова прозвучали оглушительно громко. Антон почувствовал, как что-то подступает к горлу — не слёзы, нет, что-то более острое, колючее, что он годами прятал под слоем апатии и раздражения. — Вы… вы странный, — выдавил он, не в силах придумать ничего лучше. — Нормальные люди не покупают незнакомцам коктейли. И не говорят таких… таких… — Таких каких? — мягко спросил Арсений, и в уголках его губ появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Не насмешливая, а какая-то… грустная, что ли. — Таких правильных, — выдохнул Антон. — От них… тошно становится. Потому что знаешь, что всё это неправда. Что нет никакого «согрейся». Есть только… — он махнул рукой куда-то в сторону, туда, где за тёмными окнами осталась квартира, пустая тарелка с макаронами и её ледяной голос: «Выйди». Арсений не стал спорить. Он просто кивнул, словно соглашаясь с чем-то, что знал лучше Антона. — Может быть, — сказал он. — Может быть, я просто не люблю смотреть, как люди замерзают. Даже те, кто считает, что заслужил это. А теперь, — он поправил сползающий капюшон, — идите. На улице холодно, а у вас даже нормальной куртки нет. Антон вдруг осознал, что его осенняя куртка, наспех накинутая перед выходом, совершенно не приспособлена для зимней ночи. Он продрог до костей, но только сейчас это почувствовал. И этот холод, внезапно ставший физическим, был почти облегчением — можно было свалить всё на него, а не на то, что происходило внутри. — Я… — он снова запнулся, чувствуя, что должен сказать что-то ещё. Спасибо. Извините. Не лезьте в мою жизнь. Что-то, чтобы восстановить привычную дистанцию. Но вместо этого его пальцы разжались, и он сделал глоток. Коктейль был приторно-сладким, слишком тёплым для того, чтобы его продавали из холодильника. И этот вкус — шоколад, сливки, что-то ещё, неуловимое — ударил по нёбу, вышибая из головы все заготовленные фразы. — Я не… — начал он, но Арсений уже развернулся, собираясь уходить. — До свидания, — сказал он через плечо. — И всё-таки попробуйте согреться. Не сигаретой. Он сделал несколько шагов, но Антон, сам не понимая зачем, крикнул ему вслед: — Подождите! Арсений остановился, не оборачиваясь. — Меня… меня Антон зовут, — выпалил Антон. Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. — На всякий случай. Чтобы вы знали, кому покупаете «Чудо». На этот раз Арсений обернулся. И улыбнулся — по-настоящему, без тени той грустной отстранённости. — Антон, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Твёрдое. А меня зовут Арсений. — Арсений, — эхом отозвался Антон. Имя прозвучало непривычно, но почему-то уютно, как тот самый картонный стаканчик в его руке. — Приятно познакомиться, Антон, — Арсений чуть наклонил голову. — Надеюсь, в следующий раз, когда мы встретимся, вы будете в более… располагающем к знакомству настроении. — В следующий раз? — Антон почувствовал, как что-то шевельнулось в груди — не надежда, нет, скорее слабый, едва заметный интерес. — Ну, — Арсений развёл руками, словно указывая на метель, на тёмные окна, на всю эту бесконечную, заснеженную ночь, — город маленький. Магазин один. Двор общий. Я уверен, мы ещё столкнёмся. Только в следующий раз, — он поднял палец, и в этом жесте было что-то старомодное, почти театральное, но не фальшивое, а какое-то… своё, — я всё-таки куплю вам нормальный кофе. Сварите? Вы же работаете в «Угле»? Антон моргнул. — Откуда вы… — Форма, — Арсений указал на его куртку, на которой ещё виднелась вышитая эмблема кофейни. — И вы пахнете кофе. Так сильно, что это чувствуется даже сквозь мороз и сигаретный дым. Антон опустил глаза. Он совсем забыл переодеться. Вся его жизнь сейчас была на виду — ссора, унижение, попытка купить сигареты, этот дурацкий коктейль. И этот странный, слишком внимательный человек, который всё замечал, но почему-то не спешил пользоваться его слабостью. — Хорошо, — услышал он свой голос, прежде чем понял, что собирается сказать. — Сварю. Вам… какой вы любите? Кофе. Арсений улыбнулся шире. — Любой. Главное, чтобы был. А теперь, — он решительно поправил капюшон, — идите. Правда, идите. Я вижу, как вы дрожите. А мне ещё книгу дочитать. — Книгу? — Антон только сейчас заметил, что Арсений так и держит её под мышкой, прижимая к боку, чтобы не намокла. — Вы на улице читаете? — Иногда. Когда настроение, — Арсений сделал шаг назад, в сторону своего подъезда. — И когда есть хорошая закладка. — И что читаете? — Пока не скажу, — Арсений покачал головой. — Когда вы зайдёте за своим кофе, я скажу, о чём она. Это будет… повод вернуться. Он не сказал «повод увидеться». Не сказал «повод поговорить». Сказал «повод вернуться». И в этом слове было что-то такое, от чего Антон вдруг почувствовал, что не одна только Ира осталась за закрытой дверью. Что есть ещё что-то. Где-то там, впереди. — До встречи, Антон, — Арсений кивнул и развернулся. — До встречи, — тихо ответил Антон, глядя ему вслед. Он стоял и смотрел, как высокая фигура в светлом пальто исчезает в снежной пелене, и почему-то не хотел уходить. Холод пробирал до костей, но внутри разливалось что-то тёплое, сладкое, не имеющее ничего общего с приторным коктейлем. Он посмотрел на стаканчик в своей руке. На этикетке было написано «Чудо». И впервые за долгое время Антон подумал, что, может быть, чудеса всё-таки случаются. Не те, что в рождественских сказках, а маленькие, нелепые. Когда незнакомец покупает тебе коктейль вместо сигарет и говорит: «Иди домой, согрейся». Он сделал последний глоток. Коктейль был сладким, тёплым и совершенно неправильным. Но именно этого ему сегодня и не хватало. Антон бросил пустой стаканчик в урну и, наконец, развернулся к дому. Домой? В ту квартиру, где его ждёт тишина и её ледяной голос? Или в другое место, которого у него ещё нет? Он не знал. Но он знал, что завтра у него смена. И что в кофейне «Угол» есть столик у окна, за которым, возможно, завтра сядет человек в светлом пальто. И это знание грело сильнее, чем любая сигарета. *** Антон не помнил, как дошёл до подъезда. Ноги несли его сами, пока он сжимал в кармане пустой стаканчик, который так и не выбросил. На вкус всё ещё был шоколад. Он поднялся на свой этаж. Ключ заскрипел в замке. Свет в прихожей не горел, но из кухни пробивалась тонкая полоска. Он переступил порог, и тишина ударила в лицо. Не та, ледяная, что провожала его. Другая. Живая. Настороженная. Ира сидела на табурете, обхватив руками кружку с остывшим чаем. Она смотрела в окно, на чёрное стекло, в котором отражалась только она сама. Услышав шаги, не обернулась. Антон остановился в дверях. Снял куртку, повесил. Прошёл на кухню. Она всё так же смотрела в окно. Он подошёл к столу, постоял, потом медленно опустился на табурет напротив. Положил руки на стол, сцепил пальцы в замок. Не знал, куда деть взгляд, и смотрел на её кружку. Ира наконец повернулась. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она перевела взгляд с окна на его руки. Пустые. Сжатые. — Холодно там? — спросила она тихо. — Да. — Сильно замёрз? — Не очень. Она кивнула, не поднимая глаз. Её пальцы гладили край кружки, счищая невидимую пыль. Потом отставила кружку. Звук был глухим, коротким. — Ты не курил, — сказала она. Не вопрос. Констатация. — Нет. Она ждала. Молчала, смотрела на его лицо, на руки, снова на лицо. Ждала, когда он скажет. И он сказал, не потому что хотел объясняться, а потому что не мог больше сидеть в этой тишине, которая была тяжелее любого крика. — В магазине паспорта не было, сигареты не продали. А сосед из соседнего подъезда купил мне шоколадный коктейль. Сказал, что яд не нужен. И что сладкое поднимает настроение. Ира подняла бровь. Медленно, будто не сразу поверила. Переспрашивать не стала. Просто смотрела на него долгим, изучающим взглядом, и он не отводил глаз, потому что врать ему было незачем. — И что, помогло? — спросила она наконец. Голос дрогнул, но она быстро справилась. — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, да. Я перестал хотеть курить. И захотел вернуться. Она отвернулась к окну. Её плечи дрогнули, но звука не было. Он смотрел, как она сидит, обхватив себя руками, и чувствовал, как в груди разливается что-то тяжёлое, колючее. Не жалость. Что-то другое. То, что он давно не чувствовал. — Я думала, ты не вернёшься, — сказала она в окно. Голос был тихим, почти беззвучным. — Я тоже так думал, — сказал он. Помолчал. Потом добавил, сам не зная зачем: — Но я здесь. Она повернулась. Её глаза блестели, но слёз не было. Она смотрела на него так, как не смотрела очень давно. С надеждой, которая боишься назвать. С болью, которую некуда деть. — Знаешь, что я делала, пока тебя не было? — спросила она, и её голос вдруг стал ровным, спокойным, почти отстранённым. — Сидела и считала. Сколько раз мы ругались за этот год. Сколько раз ты уходил. Сколько раз я ждала. Я насчитала тридцать семь ссор, четырнадцать твоих уходов и двадцать три вечера, когда я сидела на этой кухне и гадала, вернёшься ты или нет. Двадцать три, Антон. Это почти месяц жизни, которую я просидела, глядя в это окно. Он молчал. Слова застряли в горле. Он смотрел на её руки, которые сжимали край стола, и не мог вымолвить ни звука. — И знаешь, что самое страшное? — продолжила она, не дожидаясь ответа. — Я даже ревновать тебя перестала. Раньше я думала, что у тебя есть кто-то другой. А теперь я знаю: ты просто сидишь один в машине на парковке. Или куришь у подъезда. Потому что тебе там легче, чем со мной. И я не злюсь даже. Мне жалко тебя, Антон. И себя. Нас обоих. До тошноты. Он хотел сказать что-то. Что-то, что всё исправит. Но слов не было. Он смотрел на её бледное лицо, на тени под глазами, на её пальцы, побелевшие на краю стола, и вдруг понял, что всё, что она говорит — правда. Каждое слово. И от этой правды было не спрятаться ни за сигаретами, ни за коктейлями, ни за тишиной, которой он окружил себя. Ира выдохнула. Долго, шумно, будто несла что-то тяжёлое и наконец поставила на землю. — Я не знаю, как это исправить, — сказала она. — Я не знаю, можно ли вообще. Но я хочу попробовать. Если ты тоже хочешь. Он поднял на неё глаза. Она не плакала. Просто смотрела, и в её взгляде не было ни упрёка, ни жалости. Было только ожидание. Он встал. Она не шелохнулась. Он обошёл стол, остановился рядом. Её плечо было близко, почти касалось его руки. Он опустился перед ней на корточки, взял её руки в свои. Они были холодными. — Я хочу, — сказал он, и голос не слушался, ломался. — Я очень хочу. Она смотрела на него сверху вниз, и что-то в её лице менялось. Тени под глазами стали глубже, но губы больше не были сжаты в тонкую линию. — Ты будешь пробовать? — спросила она. — По-настоящему? Не для галочки? — Буду, — сказал он, чувствуя, как её пальцы медленно сжимают его руки. — Не знаю как. Но буду. Она выдохнула. Тихо, сквозь зубы. А потом наклонилась и поцеловала его сама. Легко, едва касаясь губами, будто пробуя, не обожжётся. Он ответил, осторожно, боясь сломать. Вкус слёз и горького чая, который она пила, пока ждала. Когда они отстранились, Ира уткнулась лбом ему в плечо и прошептала: — Не уходи больше. Он прижал её к себе, чувствуя, как дрожат её плечи, и пообещал, уже не зная, сможет ли сдержать слово: — Не уйду. А в кармане куртки, ост авленной в прихожей, лежал пустой стаканчик. И на нём было написано: «Чудо».