rapunzel, rapunzel, let down your hair

Жил-был когда-то ящер в башне. Он, конечно, и не подозревал, что он — ящер. Разве мог он знать правду, если рядом был лишь злой бог, который сплетал вокруг него ложь? Всё, что он знал, — его руки, его лицо, его душа были высечены из мрамора: из материала, который не меняется никогда, сколько бы раз бог ни вырезал в нём новые слои, заставляя его линять, сбрасывать прежнюю кожу. А у подножия той башни из льда и костей жил осколок того же самого бога — разрушенное отражение. Он блуждал внизу, ждал, караулил. У него было то же лицо, те же глаза, то же тело, что и у злого бога. Но при всём этом было у него и то, чего у бога не было вовсе. У него была человечность — но не божественность. Ум — но не извращённый разум. Лицо — но не тёмные локоны. — Чего ты ждёшь? — однажды спросила его ведьма. Тот же вопрос звучал от всех, кто видел, как он бродит рядом: будь это ведьма, ловкий как вор обезьяний мальчишка, убийца с дрожащим сердцем или угрюмый охотник. Иногда они составляли ему компанию, но у всех были братья, друзья, матери… к которым они возвращались. А у монстра — нет. Только один — ящер, за которым он следил. Монстр же только пожимал плечами и продолжал свой обход, высматривая мерцание чешуи. Он не говорил им, что ищет кого, а не что. Для всех прочих они были «кем-то» и «чем-то», пустыми существами. Но не друг для друга. И всякий раз, когда свет падал на ледяной камень, монстр снова скрывался в тени и ждал. Ящер каждый раз выбегал к окну, чуть не свешиваясь наружу, лишь бы успеть увидеть монстра, пока тот не исчез. Лишь однажды ему повезло: монстр отвернулся и не понял, что его заметили. И сердце ящера не сомневалось — узнай он, что его видят, он никогда бы не позволил увидеть ту скрытую радость, что мелькнула на его лице. А ящеру было достаточно взгляда монстра, чтобы самому улыбнуться. Алчный ящер захотел больше этой радости. Он пытался спуститься вниз — к тому, кто одним мгновением сделал его счастливее, чем пытки или рыдающие поклонники, которых приводил злой бог. Ноги путались, руки цеплялись за раму окна… И прежде чем он прыгнул, монстр вдруг поднял взгляд — и исчез, нахмурившись от влюблённого выражения ящера. Ледяная холодность в его глазах заставила ящера дрожать, словно выброшенного на улицу пса. Он звал монстра ещё много дней — пока голос не сорвался, пока сердце не начало грохотать в груди. Впервые за всю пустую жизнь он ощутил странное чувство, что шагает рядом с ним за руку. То была печаль. Когда он уже почти смирился, он увидел тень монстра вновь — та пряталась за кустом. Над монстром нависала другая тень — с мечом в руке. И тогда ящер испытал третью эмоцию, ту, которой злой бог безуспешно пытался его научить. Страх. Сколько бы он ни кричал, как бы ни рвался голос — монстр не встал, пока вторую тень, дрогнувшую, не пронзило собственное лезвие. Сцена была похожа на те, что пытались разыграть перед ним поклонники, только ящер никогда не кричал так, как теперь. Раньше он лишь моргал от скуки. С того дня тень монстра приходила всегда с мечом. Страх исчез, уступив место лишь жалости — ящеру казалось, что он сам должен был бы нести это оружие на своей спине. Тень монстра начала пожирать поклонников, привыкших карабкаться в башню, дёргать его за волосы и заставлять петь. И вскоре остались лишь двое: ящер и его монстр. Даже когда дни проходили, и ни злой бог, ни поклонники больше не возвращались, монстр всё равно оставался под башней. Ждал. Ждал. Меч прорицателя лежал в его руке — тёплый, словно живой, будто тоже ждал своего часа. И тогда ящер испытал четвёртую эмоцию — нетерпение. Он начал мерить шагами башню, как монстр: хмуриться, когда не видел его тени, и улыбаться — когда видел. Грудь становилась тяжёлой, будто внутри положили камень. Книги в башне утверждали: это признаки болезни. И всё же, когда ящер раздвинул свои рёбра, он увидел лишь слабую тень не сформировавшегося сердца и статую злого бога, что всё это время лежала в его груди. Когда он вырвал её — боль была невыносимой. Но, увидев знакомую тень внизу, ящер лишь улыбнулся, чувствуя вкус крови. А потом пришла пятая, последняя эмоция. На седьмой день, когда тень монстра не появлялась так долго, как никогда прежде, ящер заплакал слезами, что затопили лес солёной водой. Боль сожгла все прочие чувства и оставила после себя лишь могилу любви: горе. И когда слёзы иссякли, и в сердце больше не осталось места для страдания, ящер взобрался на башню. Не думая о том, что камни срываются под его руками. Он рвал своё тело о стены, пока не добрался до вершины — и, увидев монстра, лежащего в крови у статуи злого бога, понял: у него нет другого выбора. Прыгнуть. И он прыгнул — и, падая, сбросил свою древнюю божественность, спустившись с драконьего пьедестала к тёплой, человеческой боли. У его ног оказался не монстр — просто человек. Человек, который улыбался его ядовитым глазам и сердцу, что наконец-то забилось. И тогда двое людей вышли из той башни, оставив позади злых богов и нечестивых служителей, направляясь к тому цирку, где самые разные существа приходят воскресить свою человечность. И жили они долго и счастливо.