Old familiar faces

Ghost-like, I paced round the haunts of my childhood. 

Earth seemed a desert I was bound to traverse, 

Seeking to find the old familiar faces. 

- Charles Lamb, ‘The Old Familiar Faces’ 

В году, когда Макс ушел из Формулы-1, Шарль стал чемпионом во второй раз. Скорее всего, Макс выиграл бы чемпионат, имея преимущество перед Шарлем к моменту летнего межсезонья. Даже Шарль не считал, что сможет отыграть отставание, только не с дерьмовой машиной, которую в том году построили Феррари. И тогда, за два дня до начала второй половины сезона, Макс сделал объявление о своем увольнении из Ф1, немедленно вступающее в силу. Шарль звонил и писал, звонил, и снова писал, но, в конце концов, номер отключили. Он взял чемпионство, однако его мучил вопрос, чего это ему стоило. С тех пор пролетело пять лет, и каждый день Шарль пытался выяснить, что случилось. Он спросил у каждого из их общих друзей, даже пытался выведать у друзей Макса, в конце концов, он добрался до Софи и Виктории, но никто не сказал ему ни слова. Шарль перебрал в голове все варианты: возможно, Макс болен. Возможно, больна его мать. Может быть, Ред Булл потребовал от Макса что-то, чего тот не мог им дать. Может Макс просто решил, что не хочет больше никогда садиться за руль. Возможно, он жалел о том, что произошло между ними и попросту не мог смотреть Шарлю в глаза. Без единого фото Макса за последние пять лет, в свои самые темные и печальные минуты, Шарль переживал, что Макс умер. Теперь, стоя в пекарне в крошечном провинциальном городке во Франции, Шарль наконец получает свой ответ. — Какого хрена?.. — Шарль ошарашено движется к нему. Плечи Макса напрягаются, он поворачивается с отвисшей челюстью. — Какого, блять, хрена? Макс закрывает руками уши маленькой девочки подле себя, потом восклицает: — За языком следи! — будто это действительно сейчас самая большая проблема. — Даже не... Я думал, ты умер! — кричит Шарль, чувствуя себя наполовину сумасшедшим. Продавец с единственным, помимо них, покупателем пялятся на него, но Шарлю плевать. — Макс, ты! Он бросается к Максу, наверняка выглядя при этом обезумевшим, судя по тому, что Макс напрягается, будто Шарль его сейчас ударит. Но вместо этого Шарль обвивает его плечи руками, прижимает к себе, кладя подбородок на максово плечо, и обнимает его так крепко, что едва может дышать. Он ощущается так... просто так... Он не понимает, что чувствовать. Он в это, блять, поверить не может. Макс явно удивлен, но Шарль его не отпускает, только сильнее прижимается, пока Макс не обвивает рукой его талию. И это абсолютно точно то, в чем нуждался и Макс, потому он вздыхает и крепко обнимает его в ответ, пряча лицо в шее Шарля. Блять. Как же Шарль по нему скучал. Он глубоко вдыхает его запах, но Макс пахнет не так, как он помнил: ни намека на бензин, масло, шины. Он просто пахнет... нормально. Макс отпускает его первым, а Шарль держится за него на несколько секунд дольше, чем следовало бы. Макс похлопывает его по талии, и Шарлю приходится неохотно отстраниться. — Я скучал, — говорит Шарль отвратительно честно. Он прочувствует все унижение от этого позже. Макс дарит ему легкую улыбку: — Я тоже скучал по тебе, — отвечает с той же искренностью в голосе. Ну, может и не настолько униженным Шарль будет себя чувствовать. Он жадно впитывает в себя все изменения, которые только может: морщинки вокруг глаз и рта, мягкость живота, общее спокойствие, которое его окутывает. И, конечно, девочка рядом с ним. Она крепко сжимает его руку и смотрит на Шарля своими ярко-голубыми глазами. Макс оборачивается и смотрит на неё сверху вниз с такой любовью и открытостью, что у Шарля перехватывает дыхание. Нетрудно догадаться, кто она: она выглядит как точная копия Макса. Светлые волосы, убранные в две косички, круглые румяные щечки, нежно-голубое платьице в белую клетку. На ней крохотные белые носочки с оборками, белые ботиночки и браслет-цепочка со звездой, инкрустированной бриллиантами, что не слишком похоже на Макса. — Pappje, — настойчиво шепчет она, потянув его за руку. Макс улыбается ей и наклоняется, чтобы девочка могла прошептать что-то ему на ухо. Она нервно смотрит на Шарля, но когда тот пытается ободряюще ей улыбнуться, её глаза расширяются, и она отводит взгляд. — Это мистер Леклер, — говорит Макс, выпрямляясь. — Чарли, это Селин. С комом в горле Шарль опускается на колени, не заботясь о том, что пол кондитерской, скорее всего, испортит его белые льняные брюки. — Bonjour, Селин, — тихо говорит Шарль. — Мне нравится твоё платье. Голубой — мой любимый цвет. Лицо Селин светлеет, она широко улыбается ему. У неё такая же улыбка, как у Макса: её пухлые губы растягиваются, и она широко улыбается. Шарль задаётся вопросом, что ей досталось от матери. Насколько он может судить, она вся в Макса. — Мне он тоже нравится, — признаётся она с сильным акцентом, а затем, словно сосредоточившись на чём-то, снова поворачивается к Максу. — Pappje, hoe zeg ik in het Engels dat ik de ogen van meneer Leclerc mooi vind? Шарль смотрит на Макса, а у того вид, будто он вот-вот рассмеется. — Почему бы тебе не попробовать на французском? На почти идеальном французском она говорит: — Мне нравятся твои глаза. Шарль краснеет, поднимая взгляд на широко улыбающегося Макса. — Мне тоже нравятся твои глаза, — отвечает Шарль по-французски, потому что ей явно так проще. Макс, судя по всему, много занимался с ней, раз она уже говорит на трёх языках. — Они похожи на глаза твоего отца. Селин лучезарно улыбается ему, а затем прижимается к бедру Макса и, хихикая, зарывается лицом в его штаны. Когда Шарль снова поднимает глаза, он видит, что щёки Макса тоже порозовели. — Ты останешься в городе? — спрашивает Макс Шарля, когда тот встаёт. — Мы с Селин возвращаемся домой из парка, чтобы вздремнуть, но, может быть, ты поужинаешь с нами? Шарль не планировал оставаться в городе. На самом деле он здесь только потому, что проголодался и решил заехать за выпечкой по пути в Монако, где его ждут. Вместо этого он выпаливает: — Да, я остаюсь... Я бы с удовольствием пришёл. На ужин. Сегодня вечером, — Макс смотрит на него как на идиота, и Шарль неловко добавляет: — Пожалуйста. — Хорошо, — медленно произносит Макс. — Какой у тебя номер? Я напишу тебе наш адрес. У Шарля сердце сжимается от мысли, что Макс удалил его номер. Ему не нравится мысль о том, что Макс вычеркнул Шарля из своей жизни, даже не позволив узнать причину. Он думал, что они были — ну, друзьями, как минимум. Он берет протянутый Максом телефон и записывает свой номер. Отправляет на свой телефон сообщение, потому что ну уж нет, блять, он не уйдет отсюда без возможности снова связаться с Максом. Его пронзает мысль, что он может больше никогда не увидеть его, если выйдет за эту дверь, и он ее ненавидит. — Я могу подкинуть вас до дома, — быстро проговаривает он. — Если хочешь? Макс выглядывает через его плечо на припаркованный у пекарни блестящий красный «Феррари», затем переводит взгляд обратно на Шарля. — Я полагаю, Селин поедет в багажнике? Шарль краснеет под цвет своей машины. Ладно, возможно это было глуповатое предложение — его двухместный Феррари не то, чтобы семейная машина. — Мы не против прогуляться, — мягко говорит он, похлопывая Шарля по плечу. — Увидимся вечером. Попрощайся с мистером Леклером, милая. — До свидания, мистер Леклер, — послушно повторяет Селин. Её светлые косички откидываются, когда она поднимает к нему взгляд своих больших голубых глаз. — Пока, — мягко говорит он, и снова обращает взгляд к Максу. От этого в горле встает комок и глаза начинает пощипывать. Это нелепо. Ощущение, будто они прощаются навсегда, а не на какие-то пару часов. Дрожь в голосе, очевидно, выдает эмоции, когда он шепчет Максу: — Пока. — Увидимся вечером, — повторяет Макс и сжимает плечо Шарля. Он сжимает его трижды, как делал всегда, когда они вместе участвовали в гонках, и это только усиливает чувства Шарля. Наверное, нужно просто поверить, что они все же увидятся вечером.

***

Шарль появляется в нужном месте по адресу, который ему прислали почти пятнадцать минут назад. Все попытки найти где остановиться в городке оказались провальными. Единственное, что удалось найти — ферма в сорока минутах от города, так что ему пришлось поспешить туда, чтобы быстро поприветствовать хозяев (что превратилось в не такое уж быстрое приветствие, когда хозяин узнал его и повёл Шарля к своей выставке памятных вещей, связанных с «Формулой-1», где Шарлю пришлось расписаться на откровенно нелепом количестве товаров), принять душ, переодеться в чистую одежду, а затем мчаться обратно сорок минут. Отменить планы на вечер не составило труда — это был всего лишь ужин с друзьями. Когда он сказал, что наткнулся на Макса, они поняли. Отмена же планов на следующий день... — Ты такой рассеянный в последнее время, — Сильвия тяжело вздохнула в трубку. — Чемпионы мира так себя не ведут. Шарль не согласен — чемпионств у него теперь пять. Он считает, что уж получше нее знает, как ведут себя чемпионы мира. Он все-таки настаивает. Она может и не отменять встречу, но если он туда не явится, это будет на ее совести. Она отказывается. Думать обо всем этом сейчас Шарль не хочет. Единственное, о чем он хочет думать — это Макс. Несмотря на весь его восторг, он все же думает о надобности постучать в дверь с тревогой. Их маленький коттедж находится на окраине городка. Он окружён аккуратно подстриженной живой изгородью, лужайкой, вымощенной галькой дорожкой, из которой не выбивается ни один камешек, и фасадом из песчаника. Это мило. Единственное, что выбивается из общей картины, — это ярко-розовая машинка на лужайке, а также розовый детский велосипед и тёмно-синий взрослый шоссейный велосипед, прислонённые к стене у входной двери. Нервничая, Шарль стучит, сжимая пальцами одной руки края своей рубашки. В другой он держит букет ярких алых роз, который он буквально вымолил у флористки в городе, которая совершенно точно не хотела открывать ему дверь, запертую, в ее планах, на весь день. Он ждет почти минуту, пока замок не проворачивается несколько раз не в ту сторону, перед тем, как наконец ключ не достигает цели. Дверь открывается и являет взору Селин в нежно-голубой пижаме с большой розовой надписью "Барби" на груди и с тиарой в светлых кудряшках. — Bonsoir, — она широко улыбается и продолжает на французском, — папа сказал, что ты можешь войти. — Merci, Селин, — тихо говорит он. Он не вполне уверен, что ей сказать, правда. У него есть друзья с детьми, даже племянница и пара племянников, но всех их он знал с рождения. Это не то же самое, что познакомиться с ребенком позже. Он не знает, как расположить ее к себе. И все же он старается. Приседает на корточки и открывает принесённую с собой сумку. Для этого ему приходится переложить букет в сгиб локтя, и Селин хихикает, когда розы прижимаются и обрамляют его лицо. Он осторожно достаёт маленький снежный шар, который нашёл в городе, — маленький лес с домиком внутри. Он нашёл ювелира и заплатил ему неприличную сумму за то, чтобы тот выгравировал на передней части глобуса её имя. Это стоило гораздо дороже, чем сам глобус. — Для меня? — распахивает она свои любопытные глаза. Селин осторожно тянется к нему, маленькие пальчики тут же оставляют на стекле отпечатки. — Для тебя, — тепло произносит Шарль. Она проводит мизинцем по табличке с именем, нащупывая своё имя, и лучезарно улыбается ему. — Merci, месье Леклер. — Можешь звать меня Шарль, — он произносит это по-французски, на традиционный манер, мягким голосом, растягивая слог. Селин повторяет идеально, так же, как и ее отец. — Можно я покажу тебе свою комнату? — с надеждой спрашивает она. — Папа заставил меня убрать ее для тебя. Шарль улыбается непринужденности, с которой она это говорит и кивает. — Я с удовольствием посмотрю твою комнату. Она легко вкладывает свою крошечную ладошку в его руку, играет с его ногтями и ведёт налево по коридору, ступая в носках по деревянному полу. Прихожая ведет в большую гостиную с диваном, телевизором и обеденным столом с одной стороны и кухней в фермерском стиле — с другой. Макс стоит за стойкой в синем фартуке с принтом в виде автомобиля GT3 на груди и аккуратно нарезает помидоры черри. Солнце медленно стекает к горизонту за окном, и его лучи, окрашивающие Макса в розово-золотые цвета, делают его похожим на ангела. У Шарля в груди становится тесно от взгляда на него. Ему казалось, будто Макса здесь быть не может, что это все — продуманная мистификация, призванная разбить Шарлю сердце. При виде него Макс широко улыбается, отчего вокруг его глаз расползаются морщинки. Они глубже, чем были в последний раз, когда Шарль его видел. Будто после увольнения он только и делал, что улыбался и смеялся. Шарлю это нравится — он надеется, что Макс был все это время счастлив. — Я уже забеспокоился, что Селин оставила тебя на улице, — Макс кладет нож и стягивает фартук через голову. Шарлю до смешного нравится его белая рубашка и узкие джинсы. Хоть что-то в мире остается прежним. — Она прекрасная хозяйка, — говорит ему Шарль, пока Селин водит их сцепленными руками из стороны в сторону. — Она как раз собиралась показать мне свою комнату. — Мы как раз только покрасили ее, правда, малышка? — Папа разрешил мне выбрать цвет, — восторженно говорит Селин. — И даже дал покрасить немного самой! Брови Шарля удивленно взлетели. Это мило, но... значит ли это, что остальное Макс делал сам? Не нанял кого-то? Ему сложно представить себе Макса, своими руками ведущего хозяйство, но, с другой стороны, он вообще не представляет, чем Макс занимается в остальное время. Работает? Кем? Он не видел ни одной новости о Максе за последние пять лет, а он бы их точно увидел, если бы Макса хоть раз сфотографировали в пекарне в центре города. Он искал. — Почему бы мне не провести Шарлю экскурсию, mijn lieverd? Тогда ты сможешь показать ему свою комнату. Селин громко вздыхает, но отпускает руку Шарля и убегает вверх по лестнице со снежным шаром в руке. Шарль, затаив дыхание, наблюдает за тем, как Макс обходит стойку и направляется к нему. Шарль понятия не имеет, как его приветствовать: можно ли поцеловать его в щёку, обнять или придётся ограничиться рукопожатием. Макс решает за него, быстро обнимая его одной рукой и неловко толкая цветы в сторону. Боже, Шарль не может поверить, что именно он сейчас такой неловкий. Таким всегда был Макс, и всё же вот он, в данный момент едва способный выговорить приветствие. — Они для меня? — спрашивает Макс, кивнув в сторону цветов. — Ага, — он как бы невзначай подталкивает их в сторону Макса. Блять, он просто нелеп. — Розы мои любимые, — он берет букет, на мгновение склоняя к нему голову. Шарля смущает его собственный сдавленный голос, когда он произносит: — Я помню. Макс замолкает и смотрит на Шарля с прищуром. Шарль гадает, думает ли Макс о том же, о чём и он сам, — о том, что в ту ночь в его комнате стоял букет роз, и когда Шарль поддразнил его по этому поводу, Макс в свою защиту ответил, что это от его матери. Что он их любит. Так или иначе, Макс молчит. Он просто достает вазу и наливает воду. — Я покажу тебе всё, — Макс улыбается ему, когда букет уже стоит в вазе. Теперь, когда Селин нет рядом, все будто более напряженно, более натянуто. Шарль вдруг задаётся вопросом, действительно ли он должен здесь находиться — может быть, приглашение на ужин было не бóльшим, чем проявлением вежливости. Шарль не забыл, что произошло в их последнюю встречу. Ему кажется, что Макс тоже не забыл. — Да, хорошо, — он соглашается, чувствуя себя немного не в своей тарелке. — С удовольствием.

***

Дом замечателен. Теперь, переключив все свое внимание на него, он замечает за окнами большой двор, превращённый в великолепный сад, наполовину засаженный грядками со зреющими овощами и зеленью, а на другой половине растут яблони, усыпанные плодами. Шарль представляет, как Макс ухаживает за садом терпеливыми, нежными руками — точно так же, как его учили ухаживать за автомобилем. Он думает, что Макс, вероятно, проводит там часы за поливом, высаживая новые растения, собирая зелень и плоды для себя и дочери. Может быть, они даже делают это вместе: Макс терпеливо, по-доброму, учит Селин, совсем не так, как его самого учил всему на свете его собственный отец. В самом коттедже деревянные полы, красивые классические наличники, белые стены и большие уютные комнаты. Здесь красиво, и, в то же время, чувствуется, что в доме живут: повсюду фотографии Макса и Селин. На некоторых изображена семья Макса, на других — только они вдвоём. Однако Шарль не видит фотографий матери Селин, хотя и ищет их, возможно, с излишним интересом. Шарль молча следует за Максом по дому, пока тот рассказывает о переменах, которые он здесь устроил: о стенах, которые ему пришлось заменить, о напольном покрытии, которое он пытался подобрать в тон, о ландшафтном дизайне, на который он не пожалел средств. Похоже, он вложил в этот дом столько же любви и заботы, сколько и в свой сад. — Мы только-только закончили ремонт, — поясняет Макс, активно жестикулируя, с присущим ему энтузиазмом. — На самом деле, ты первый человек, кто видит его готовым. В течение экскурсии Шарль не может отделаться от мысли, что здесь явно не хватает гоночных памятных вещей — пока Макс не открывает дверь в свой кабинет. Он все же не полностью отказался от гонок. Его автосимулятор такой же навороченный, как и прежде, — оборудование стоимостью в тысячи евро. Половина комнаты всё ещё заставлена коробками, из которых небрежно торчат памятные вещи. Лишь несколько вещей с любовью распакованы и выставлены на всеобщее обозрение. Его шлем из Испании 2016 года. Его ботинки из Абу-Даби 2021 года. Один из его чемпионских кубков. Это его первый, понимает Шарль, подходя ближе. Он протягивает руку, чтобы бережно провести пальцами по выгравированному имени Макса. Рядом — имя Льюиса, с другой стороны — пустое место. На Шарля накатывает меланхолия. На его собственных трофеях его имя всегда будет ютиться между именами Макса. Макс Ферстаппен. Макс Ферстаппен. Макс Ферстаппен. Макс Ферстаппен. Шарль Леклер. Макс Ферстаппен. Шарль Леклер. Шарль Леклер. Шарль Леклер. Шарль Леклер. Печально, что Макс никогда этого не увидит — конечного результата переплетения их жизней. Кульминации всего, чем они являются, всего, чем они когда-либо были. Но, с другой стороны, у Макса есть такой, на котором имя Шарля стоит рядом. Очевидно, он решил выставить этот, первый, кубок не просто так. — Думаю, для тебя это все уже не настолько важно, — тихо говорит Макс из дверного проема. — У тебя теперь столько же, сколько у меня. В этом году ты, наверное, получишь шестой. На самом деле, он уже не чувствует того, что раньше. В последнее время они кажутся ему пустыми. Кусками металла, которые было бы полезнее использовать по назначению. Его собственный дом совсем не похож на этот. Он в противоположность доверху завален памятными вещами — костюмами, шлемами, кубками. Больше ему нечем заполнить пространство. Его жизнь совершенно пуста. Но Макс... он самостоятельно выстроил эту жизнь. Настоящую, прекрасную жизнь с невероятной дочерью, которую он просто обожает. — Ты все равно выиграл, — стараясь изобразить непринужденность, поворачиваясь к Максу. — Впереди меня, как и всегда. — Ты опередишь меня с шестым, — шутит Макс. Шарль тихо смеется, удивляясь тому, как хрипло звучит его голос. Глаза щиплет, и ему от этого неловко. Он проводит костяшками под ресницами, в надежде, что никто не заметил. Из дверного проема слышится глубокий вздох. — Как... как ты? — нерешительно спрашивает он, переминаясь с ноги на ногу. — На самом деле. Шарль пожимает плечами. Не понятно, как ответить на этот вопрос, потому что он не знает. Иногда он в порядке. Иногда не способен даже с кровати подняться. Его психолог говорит, что Шарль в депрессии, но сам же он предполагает, что он всего-навсего чудовищно одинок. Он добился всего, о чем только мог мечтать. Даже больше, чем смел надеяться, и ничто не предвещает, что он остановится на этом. До смены регламента еще целых два года. Он может стать чемпионом в шестой, затем в седьмой и даже в восьмой раз. Он может стать величайшим гонщиком, побив рекорд Михаэля и Льюиса. Он вернул славу и радость в Маранелло, его любят целых две нации, а денег у него столько, что он не знает, что с ними делать. Так как он? — Да я... потихоньку. Ему тридцать три, и он все еще "потихоньку". Большинство их товарищей уже давно ушли: Пьер, Алекс, Джордж. Все они теперь женаты. У Джорджа даже есть сын, родившийся в прошлом году; Шарля пригласили на празднование, но он не пришёл. Никто из них больше не живёт в Монако. Только Ландо по-прежнему участвует с ним в гонках и стремится к своему первому чемпионскому титулу. В следующем году он перейдёт в «Мерседес», но сказал Шарлю, что, как только закончится его двухлетний контракт с ними, он уйдёт из спорта. Тем временем Шарль все еще гоняет со своим бессрочным контрактом, и никто из его окружения даже не предлагает ему уйти на пенсию. В конце концов, он по-прежнему выигрывает чемпионаты для Феррари, и единственная команда, которая может хотя бы задуматься о том, чтобы бросить ему вызов, — это Мерседес. Олли сидит рядом с ним — отличный напарник, но сам он никогда не станет чемпионом мира. Куда бы Шарль ни пошел, везде его обожают. Фанаты со спортивными экспертами поют ему дифирамбы, когда он шагает по улицам Маранелло, люди останавливают его и со слезами на глазах благодарят за то, что он вернул им славу. И он так, так... одинок. — Как ты? — с отчаянием спрашивает Шарль. Он не вполне понимает, как все это произошло — почему Макс ушел, кто мама Селин, почему, блять, Макс не мог просто взять телефон и позвонить ему? — Что ты... то есть, что ты делал? Ты жил здесь все это время? Макс отворачивается. — Почему бы нам не спуститься вниз? — осторожно предлагает. — Это... длинная история. Шарль проводит подушечками пальцев по имени Макса на трофее и следует за ним вниз.

***

Макс усаживает Селин у телевизора, а им самим делает по джин-тонику. Шарль приземляется за барной стойкой, пока Макс возится с ужином для всех них. Шарль предлагает помощь, но Макс отвечает: — И позволить тебе спалить дом дотла? Нет уж, спасибо. Шарль вздыхает, но сидит, опираясь подбородком на руки, наблюдая за тем, как Макс режет помидорки черри. Он хочет просто спросить, но не уверен как. Ведь совсем не эмпатично — спросить "почему ты оставил меня", потому что, очевидно, что-то произошло. Гонки были жизнью Макса двадцать пять лет. Он не мог просто бросить. Как удачно, что Макс умеет читать его как открытую книгу, всегда умел. — Мне жаль, как именно я ушел, — говорит Макс, упершись глазами в свой нож. У Шарля спирает дыхание. — Не сказав ничего тебе. — Почему? — тихо спрашивает Шарль, ковыряя кожу на большом пальце. — Я так старался связаться с тобой, но никто не сказал мне ни слова. — Большинство людей и не знает ни о чем, — соглашается Макс. — Я звонил твоей матери. Макс поджимает губы: — Ага. Я знаю. Значит, Софи рассказала ему. Может, даже упомянула, как Шарль сдерживал слезы в течение всего звонка, умоляя сказать, в порядке ли Макс. Она подтвердила, что он жив и здоров, но только после того, как Шарль пообещал приехать к ней в Бельгию, если она не ответит ему по телефону. — Так что... — Шарль подталкивает, — ты не мог даже позвонить? Макс сглатывает, погружаясь в распределение нарезанных помидорок по тарелке, на которой уже лежали листики базилика и моцарелла. — Я знал, что если поговорю с тобой, то вернусь обратно. А я никак не мог этого сделать. Это снова выбивает воздух из шарлевых легких. Обвинять Макса в том, что он о нем совсем не думал, было слишком поспешно. — Я бы не смел просить тебя вернуться, — тихо говорит Шарль. — Если бы я узнал о Селин. Я бы не просил. — Тебе бы и не надо было, — заявляет Макс, и это так много говорит, так обнадеживающе звучит. Шарль для Макса такая же слабость, какой был для него Макс, — вот они, такие же, какими были, разве что с пятью годами пустоты между ними. Очевидно, что один из них привязан к другому гораздо сильнее, ведь не было ни дня, чтобы Шарль о нем не думал, в то время, как Макс взял и стер его номер. — Но я бы не смог сопротивляться. Мне нужно было оборвать связь. Шарль не мог понять, как Макс мог так думать. Он провел пять лет мечтая последовать за Максом, так же, как он всегда гнался за ним. Но Макс делся куда-то, где Шарль не мог его догнать, или, даже хуже, удостоверился, что Шарль не сможет к нему приблизиться. — Я не понимаю, — умоляется Шарль. — Пожалуйста. Я... я думал это было из-за... Макс быстро качает головой, вытирая руки о полотенце, чтобы смочь дотянуться до руки Шарля. Он встречает его руку на полпути, сжимая пальцы на его ладони. — Может, немного, — говорит Макс. Сердце Шарля слишком громко бьется об ребра. Он ненавидит это подтверждение. Он провел пять лет за чрезмерным анализированием каждой секунды той ночи, что они провели вместе. Как нерешительно Макс ответил на его поцелуй, как глубоко он выдохнул ему в рот, когда их губы разомкнулись. Как он дрожал, когда рука Шарля нырнула под полу его рубашки. Как дрогнул его голос, когда он попросил Шарля остаться на ночь. Они даже не занимались любовью — просто провели ночь в кровати Шарля, лениво целуясь, пока не погрузились в сон вместе. Когда Шарль проснулся, Макса рядом не было. А через неделю заголовки новостей пестрели новостям об экстренном уходе Макса на пенсию. Пять лет он думал, что Макс, наверное, не хотел его. Может, Шарль ему это навязал. Может, он так расстроил Макса, что тот не мог даже остаться в Формуле-1. В более ясные моменты он вспоминал, что именно Макс был тем, кто первый наклонился. Что его рука так твердо и уверенно лежала на челюсти Шарля. С каким упоением он поцеловал его, когда Шарль застонал ему в рот. Но он никогда не мог отделаться от мысли, что эта ночь и его уход были связаны. Похоже, он все же был прав. — Нет, это не... не то, что ты думаешь, — быстро проговаривает он, сжимая крепче руку Шарля. — Это было утром, когда я проснулся в твоем доме с пропущенным звонком от матери Селин. Она была, честно говоря, не больше, чем интрижкой. С прошлого лета. Мы едва провели неделю в Сен-Тропе, но она оставила сообщение, что нам нужно было поговорить. Она писала, что это срочно, — я должен был тот час же прийти. И я уехал на встречу, у меня не было причин отказать ей. Шарль рвано выдыхает. Ему не нравится, к чему это идет. — Я приехал и... там была Селин. Ей было всего несколько месяцев, и, Боже, Чарли, ты должен был видеть ее. У меня просто дыхание перехватило. Разумеется, позже я делал тест на отцовство, но я с первого взгляда увидел, что она моя. Шарль тоже сразу это безошибочно определил. Он не может представить себе, что Макс переживал в тот момент. Проснуться в одной постели с Шарлем и почти сразу после этого узнать о том, что стал отцом. Уже успеть пропустить так много моментов, но смотреть на ее сладкую улыбку и получать обещание на будущее с ней. Это должно было быть невероятно ярко — ослепительно. Шарль вполне понимает это чувство — он чувствует себя сегодня равно окрыленным. — Но Стеф, мама Селин, была больна. Рак груди. Она знала об этом на протяжении полугода к тому моменту, но отказалась от лечения, ведь была беременна, и это навредило бы Селин. Ей оставалось недолго, когда она позвонила мне. Шарль чувствует себя ужасно и нелепо. Проснувшись в то утро рядом с охладевшей половиной кровати Макса, чувство грусти настолько затопило его, что он разрыдался. Все эти чувства к Максу, что зрели в нем годами — и он всего на одну ночь подумал, что они взаимны — лишь для того, чтобы всё тут же потерять. Он заплакал снова, когда Макс оставил его сообщения непрочитанными. Теперь же он чувствует себя глупо. Пока он был занят слезами из-за отвержения, которое, в общем-то, и не было отвержением, по-видимому, Макс был занят новостями, переворачивающими его жизнь. — Тебе не нужно вникать в детали, — говорит Макс, хотя сейчас Шарль хочет этого больше всего на свете. — Но она попросила позаботиться о Селин. Ее собственный отец давно умер, а мать перестала с ней общаться, когда она забеременела. Она не хотела, чтобы Селин оказалась в приюте, и я, конечно, тоже. Она моя дочь. Моя дочь. Я хотел ее. Глаза Шарля блестели, а горло сдавливало. Он пытался представить, что бы сделал в ситуации Макса, но это было не слишком сложно. Разумеется, он бы все бросил ради своей дочери. Вырытая одиночеством дыра в его груди заполнилась бы таким счастьем и светом, что он не смог бы устоять. — Стеф было не важно, продолжил бы я гоняться или нет, все чего она хотела — чтобы я позаботился о Селин. Защищал ее. Делал ее счастливой. Но я знал, что ради этого мне придется уйти. Стеф попросила не мою мать, не мою сестру — меня. Все было бы иначе, останься Стеф жива, но это не так. Я знал, что не могу растить ее и все еще гоняться. Так что я позвонил Кристиану и уволился. На самом деле, он не принял моего увольнения, но я просто не сел на самолет, не полетел в Милтон-Кейнс или в Монцу, так что ему не оставалось ничего, кроме объявить об этом. Шарль в точности помнит, где именно он был, когда вышло это объявление. Он был в симуляторе в Маранелло, отчаянно пытаясь улучшить свои показатели к Монце. Макс ушел на летний перерыв, имея перед Шарлем фору в десять очков, а Шарль ну очень хотел свой второй кубок чемпиона. Из-за проигнорированных звонков Максу, он окопался в Маранелло, чтобы занять себя на несколько часов. Сильвия вошла, когда он был на середине круга, с довольным видом на лице, и сообщила об увольнении Макса. Что чемпионство было уже в его кармане. Он даже не поверил ей, пока сам не прочитал статьи. Потом он провел час в попытках дозвониться до Макса, каждый раз отправляясь на голосовую почту. — Стеф умерла всего через пару недель после этого, — прошептал Макс. Сердце Шарля сжимается от боли за него, от того, как это должно было быть тяжело. — А потом были только мы с Селин. Я вернулся к матери, потому что не имел понятия, что я делаю, но эти первые месяцы... Шарль, честно, мне казалось, что я сделал огромную ошибку. Я чувствую себя ужасно, произнося это, но я был так близок к тому, чтобы просто вернуться в Формулу-1, оставив Селин на маму. Поэтому я никогда не отвечал тебе — правда в том, что я хотел вернуться. И ты... если бы это был ты, мне бы никогда не хватило сил остаться. Шарль думал о том, что, возможно, Макс этим сделал плохо им обоим. Но он поступил правильно для Селин, потому что она, очевидно, обожает своего папу. Она счастлива, оберегаема и окружена заботой — он исполнил все, чего Стеф желала для нее. И совсем не важно, что Шарлю было страшно тяжело, что он пять лет провел в мыслях, что он искорежил свою судьбу и потерял любовь всей своей жизни. Важно то, что Макс сдержал свое обещание — и продолжает сдерживать его. — Я просто рад, что ты жив, — говорит Шарль полу-шутя, но выходит немного сдавленно. По большей части из-за того, что он правда переживал об этом. — И ты счастлив. Ты построил тут прекрасную жизнь, Макс. Макс прикусывает нижнюю губу, потом громко вздыхает. — Что насчет тебя? Ты... Я имею в виду, ты нашел кого-нибудь, или... Он должен знать, что это не так. Не было секретом, что он оставил позади цепочку неудачных отношений, с мужчинами и женщинами — быстро выдыхающиеся интрижки на одну ночь с людьми, что желали продать историю о нем, и еще более драматичные варианты. Продолжительные отношения, долгие, по крайней мере для него, длившиеся месяц-другой, что взрывали СМИ, когда заканчивались. Если Макс в курсе, что Шарль скорее всего возьмет свой шестой кубок чемпиона в этом году, то и все остальное он тоже должен знать. — Нет, — наконец говорит. Это менее стыдно, чем признать, что он застрял на человеке, в которого влюблен большую часть своей жизни, что он не может двигаться дальше и найти кого-то другого. — Зато у меня есть очень милый кабинет, полный трофеев, что греют меня по ночам. Макс смотрит на него слишком понимающе. Шарлю не стоило это говорить — это открыло слишком многое. Но он не знает, что еще сказать. Нет смысла задерживаться на теме его одиночества, только не когда это заставляет сердце Шарля ныть, а Макса вгоняет в чувство вины. Вся эта история утягивает Шарля в меланхолию. Он задается вопросом, что бы он сделал, если бы Макс пришел к нему и рассказал все как есть. Он бы не уволился вместе с ним, не тогда, но попытались ли они тогда продолжить их зарождающиеся отношения? Летал ли к нему Шарль между гонками, чтобы увидеться, стал ли бы он вторым отцом для Селин. Его желудок подпрыгивает от восторга, вызванного этой мыслью, однако это заставляет его захлебнуться виной. Он знает о существовании Селин едва ли пол дня, и уже хочет заменить ей мать. Чтобы не чувствовать себя так плохо, он представляет, что между ним и Максом все было бы катастрофически. Что Макс злился бы на него за продолжение гоночной карьеры, что Шарль бы слишком мало был дома, из-за чего у них бы не получилось. Может, Макс отвечал бы ему на это холодом, что заставило бы Шарля отвлечься от гонки за победу и проиграть чемпионат. Может, он тоже стал бы обижаться на Макса. Все бы закончилось ужасным взрывом, как и все остальные отношения Шарля в последние годы. Шарль начал бы изменять ему с кем-то, кто его не ненавидит, а Макс выгнал бы его и никогда больше не позволил бы видеть Селин. — У нас сегодня пицца, — говорит Макс, так удачно меняя тему. Он убирает свою руку от шарлевой, заворачивает ему за спину, чтобы взять тесто. — Маргарита все еще твоя любимая? — Конечно, — отвечает Шарль со своего места, стараясь разогнать собственные мрачные мысли. — Но я должен ее сам приготовить, что было правильно. Макс смотрит на него с сомнением. — Хорошо, но ты не будешь готовить нашу. Шарль театрально задыхается от фальшивого возмущения, прижимая к груди руку. — Макс Ферстаппен, ты оскорбил меня до глубины души. Я никогда не смогу оправиться от этого. Макс закатывает глаза, но когда Шарль проходит мимо, его рука ложится Шарлю на талию, сжимая всего на мгновенье, прежде чем отпустить. Его желудок делает сальто от этого прикосновения. — Селин, иди делать свою пиццу! — зовет Макс, отрезая один из кусков. Он поворачивается к холодильнику и достает оттуда тарелки с уже готовыми топингами, пытаясь удержать их руками. Шарль успевает забрать у него самую неустойчивую, а затем помогает поставить на стойку и остальные. Селин все не приходит — будто приклеилась к телевизору, по которому играет какая-то голландская детская передача. — Селин, если ты не придешь, мне придется самому готовить пиццу для тебя, — говорит Макс с какой-то странной смесью сладости и угрозы. — Ты же помнишь, что случилось в прошлый раз. Она по-прежнему не отвечает. Шарлю становится довольно интересно, что случилось в прошлый раз. — Ну ладно, я думаю, что в твоей пицце будут помидоры, оливки, анчоусы... Селин выскальзывает из гостиной, бежит на кухню, раскрасневшаяся и хмурая, быстро лапоча на голландском. — Я звал тебя дважды, — говорит ей Макс, нагибаясь, чтобы поднять ее и усадить себе на колени. — Ты не можешь на меня злиться за помидоры, когда ты игнорируешь меня. — Я ненавижу помидоры, — чопорно говорит Селин, обнимая Макса одной рукой за шею, пока тщательно выбирает. — Знаю, lieverd, — говорит он с очевидной снисходительностью. Он сажает ее на край стойки, вручая миску пассаты. — Осторожно, хорошо? — Да, pappje, — серьезно отвечает она. Она с осторожностью ставит миску на стол, затем зачерпывает приличное количество пассаты. Она расплескивается повсюду, когда девочка старается намазать ей тесто, и Макс просто вытирает ее молча пальцем с ее ноги. Шарль тихо наблюдает за тем, как Селин выбирает желанные ингредиенты. Макс не делает все за нее, но придерживает миски, позволяя ей самой управляться. Как только она заканчивает, Макс спускает ее на пол, и она уносится, чтобы усесться в гостиной за своим шоу. Макс торопливо убирает в духовку ее пиццу и поворачивается обратно к Шарлю. — Тебе ведь все еще нравится тирамису, да? Он не может поверить в то, что Макс это помнит. Это так глупо, но Шарлю вновь будто под дых ударили. Блять. Как ему вообще могло прийти в голову, что он отпустил Макса? Это не так. Совсем, абсолютно не так. Он такой же влюбленный, как и в их двадцать. Тринадцать лет как влюблен и еще тринадцать настолько предан их соперничеству, что тоже походит на любовь. — Макс, — говорит он беспомощно, — Макс, я... Макс смягчается, поглядывая на Селин, по-прежнему смотрящую свое шоу, не обращая на них ни капли внимания, и кладет на стойку ложечку. Момент между ними растягивается, пространство между ними — океан без конца и края, но Макс его преодолевает. Шарля всегда это в нем восхищало — то, что он непреодолимое превращал в осуществимое. Одна рука Макса нежно скользит к талии Шарля, другая ложится на щеку. Шарль не может не повернуться к нему, нетерпеливо, отчаянно ища тепло от его касания. — Я знаю, — шепчет Макс. — Я тоже. Шарлю отчаянно хочется его поцеловать. Он практически уверен, что Макс ему позволит. Но он не может это снова сделать. Ему дали все, чего он когда-либо желал, и он точно не переживет, если на следующий день все отнимут. Его это убьет. Вместо поцелуя Шарль ныряет в объятия Макса, зарываясь лицом в шею. Очень мило со стороны Макса, что он игнорирует то, как дыхание Шарля сбивается, как слезы, норовившие упасть с ресниц с тех пор, как он сюда приехал, наконец проливаются. Шарль шмыгает носом, все еще уткнувшись в кожу Макса, руки болезненно сжимают его футболку сзади, и он надеется, сильнее, чем когда либо на что-то надеялся, что ему больше никогда не будет нужно отпускать. — Прости, — шепчет Макс, отпечатывая нежный поцелуй на его голове. — Я не должен был сбегать. Или, я должен был сказать тебе. Ты сможешь меня простить? Шарль снова шмыгает, теснее жмется к руке Макса. Он почти уверен, что ему следовало бы подумать об этом дольше, потянуть время хоть немного, он ведь не такой жалкий. Но, по правде говоря... — Да, я прощаю тебя. Шарль хочет просто прислониться к стойке и изучить Макса заново, выучить все то, чего он не знал раньше, но он не может. Не может, пока Селин все еще тут и бодрствует. Наоборот, он ведет себя более чем прилично, пока они готовят пиццу, его взгляд задерживается на Максе всего пару, ну может тройку... словом, несколько раз. Когда пицца Селин готова, Макс заставляет ее выключить шоу и поесть за столом. Шарль приносит приготовленное Максом капрезе: — Все из-за твоей диеты, — тот ухмыляется с издевкой, и садится рядом с ней. Сам Макс присоединяется сразу как ставит печься их пиццы, с напитками в руках. — Селин, расскажем Шарлю, что мы делаем каждый вечер? Селин отрывает глаза от пиццы в самой середине разборок с ней, когда она отделяет сыр, чтобы отправить его в рот первым. — Мы всегда рассказываем друг другу о самой любимой части дня, — лепечет она по-французски. Шарль в ужасе от богохульства, свидетелем которого стал — а Селин кладет в рот кусочек подтаявшей моцареллы. — Давай попробуем на английском сегодня, малышка, — голос Макса пропитан теплом. — Хорошо? — Хорошо, — Селин угрюмо вздыхает. Шарль хочет сказать, что не против французского, он бы и сам его выбрал, но он уверен — у Макса есть свой безумный метод воспитания. И, что ж, Селин не его дочь. — Так что? Расскажешь нам любимую часть своего дня? — Макс тянется, чтобы стереть костяшками жирное пятнышко сыра с ее щеки. Она сует в рот еще кусок сыра с последнего треугольника пиццы, а затем отправляет туда же пустое тесто. Шарль поверить не может, что Макс обучил ее трем языкам, но не тому, как есть пиццу. Он знает, что все замешательство отражается на его лице, потому что каждый раз, как он ловит взгляд Макса на себе, тот выглядит, будто еще чуть-чуть и разразится смехом. — Мне подарили снежный шар, — говорит она наконец, затем снова откусывает приличный кусок теста. Это даже вкусным быть не может. Просто тесто с томатной пастой. — Шарль подарил. На нем мое имя. Брови Макса взлетают в вопросительном взгляде. — В городе нашелся ювелир, — оправдывается Шарль. — Где же тогда мой подарок? — подначивает Макс. Шарль принес красное вино на ужин, но оно все еще в сумке. — А роз было недостаточно? — Шарль кладет голову на руки, опирающиеся о стол. Макс глядит на него как-то неоднозначно, и Шарль не осознает отчего от этого взгляда его щеки краснеют. — Ах, да, — Макс говорит глуповато, заторможено моргая. — Да, я... Он замолкает и просто смотрит. Шарль поднимает голову с рук, указывает пальцем себе на лицо, со внезапным чувством неловкости: — У меня на лице что-то? — Что? Нет, нет, ты просто... — Макс снова прерывает себя, мотая головой. — Ничего. Там ничего. — Еще я ела круассан сегодня, — говорит Селин с полным ртом теста, совершенно не подозревая о том, что происходит рядом. — Обожаю круассаны. Шарль отрывает взгляд от Макса, чтобы посмотреть на Селин, которую он уже до смешного обожает. — Я тоже. — Правда? Какой твой любимый? Брови Шарля недоуменно сдвигаются. Как у кого-то может быть любимый круассан? Это же просто... круассаны. — Я люблю pain au chocolat, — говорит Селин. — И миндальные круассаны. Шарль чувствует себя оскорбленным за всю Францию. — Non, non, pain au chocolat это не круассан. Это pain au chocolat. А миндальные круассаны это просто извращение. Селин смотрит на него, отрывается от потрошения пиццы, а затем говорит с тем же самым тоном, с которым ее отец что-то объясняет: — Это слоеная выпечка. Как круассан. Значит, что это круассаны. Челюсть Шарля просто падает, пока Макс громко смеется. — Но... non, это не так! Это не настоящие круассаны. — Тогда что они такое? — Они... они... Макс, помоги. Макс снова смеется: — О нет, мне кажется, она в чем-то права, Чарли. Шарль задыхается, почти даже не наигранно. — Этот дом — просто бардак, — объявляет Шарль, надувая губы в ответ двум парам голубых глаз. — Ты учишь ее быть самим дьяволом. Макс опять смеется, от прикрытых глаз разбегаются морщинки, выглядит так же красиво, как в воспоминаниях Шарля. Он чувствует такое облегчение в груди, как река, когда по весне наконец трогается лед. Они заканчивают, тарелки оказывают в раковине, а разговор тянется дальше, и Макс старается включать в него Шарля не меньше, чем Селин. Наконец она убегает, довольная, смотреть телевизор. — Что за шоу? — спрашивает Шарль, когда они проходят мимо дивана. — Просто французский песенный конкурс, — Макс устраивается на диване, пульт в его руках кажется совсем маленьким. Взгляд Шарля зависает на них на секунду, но он быстро заставляет себя оторваться, пока его не поймали. — У Селин такой период. Хочет быть певицей. Ему интересно, одарена ли она таким же упорством и целеустремленностью, что привели ее отца в Формулу-1 в таком раннем возрасте. — Я играю на фортепиано, — говорит Шарль, усаживаясь так, чтобы она была между ними с Максом. — Может я даже могу подыграть тебе. Селин задохнулась от восторга: — Pappje, мы можем купить пианино, чтобы Шарль поиграл для меня? Макс смеется, но не отвечает. — Ты можешь прийти ко мне в гости, — Шарль надеется, что это не слишком самонадеянно. — В моей квартире оно есть. Макс молчит, поджав губы. Шарль ощущает это как свой промах, пусть и не до конца понимая, как именно он промахнулся. — Папа никогда не хочет ездить в Монако, — она грустно вздыхает с видом огромного разочарования. — Он говорит, что там слишком много людей. — О? — Шарль овладевает голосом, чтобы спросить Макса, уставившегося в телевизор в поиске нужного канала. — Откуда ты знаешь, что я живу в Монако? Ему интересно, говорит ли о нем Макс, хоть иногда. — Все гонщики живут в Монако, — отвечает она с видом знатока. Это еще больший сюрприз, чем тот факт, что она знает о нем. Он не ожидал, что Макс вообще будет говорить с ей о гонках. — Мы счастливы здесь, разве нет, schat? — Макс приподнимает ее лицо за подбородок. — Нам же не нужно, чтобы нас донимали вопросами или знали что-то о нашей жизни. Селин снова громко вздыхает, надувая губы. Выглядит как разговор, который у них был уже тысячу раз. Шарлю интересно, смог ли бы он уговорить Макса приехать к нему в гости, но... зачем ему это, если бы он смог просто снова вернуться сюда. А Макс между тем явно не хочет, чтобы общественность узнала о Селин. В шоу нет ничего увлекательного, но Селин с Максом более, чем заинтересованы. Вечер принимает печальный оборот, когда участник, за которого они болеют, вылетает. У Селин из глаз тут же хлынули слезы. — Нет! — крупные слезы стекают по ее щекам, она бежит к экрану, чтобы прижаться к экрану. — Нет, она... но pappjie! Zij is de beste, zij moest winnen! Ze moeten haar terugbrengen! Pappje... — Кажется, пора спать, schat, — нежно говорит Макс, вставая и выключая телевизор. — Все равно это глупое шоу, публика на самом деле не распознает настоящий талант. Селин всхлипывает, заливая экран слезами. Шарль не очень понимает, как себя вести, и просто остается на месте. — Oui, — бормочет она, затем вытирает лицо подолом своей майки. — Можно Шарль расскажет мне сказку на ночь? — Если ты пойдешь сейчас наверх и почистишь зубы. — Ладно! — это заставило Селин просиять и сорваться со всех ног наверх. Она спотыкается о первую же ступеньку, падает, но встает и бежит наверх. — Ты в порядке? — совершенно невозмутимо кричит ей Макс. — Чищу зубы! — отзывается она. — Дети, — пожимает плечами Макс. — Такие они... — Безумные? Макс тихо смеется и кивает. — Да, что-то вроде того. Ты не против почитать ей? Мы стараемся читать французские книги, потому что я могу ее научить английскому и голландскому, но, сам знаешь, мой французский всегда был дерьмовым. Шарль проглатывает слова с предложением научить ее французскому, потому что Макс, очевидно, справляется с этим куда лучше, чем думает. — Да, конечно. Мне нужно будет сделать что-то еще? — Нет, нет, она просто выберет книгу, и ты уложишь ее, как закончишь. Шарлю хочется что-то сказать, чтобы вернуть то короткое мгновенье близости между ними во время ужина, но Макс уходит на кухню прибираться, а он сам поднимается к Селин. Он находит ее на полу, у нижней полки шкафа. Несколько книг перед ней на полу — она в муках выбора. — "Принцесса на горошине" моя любимая, — говорит она, уже прижимая книгу к груди. — Но и "Радужную рыбку" я люблю. Мне кажется, она тебе понравится. Шарля это предположение безумно трогает. Он мысленно делает себе заметку сказать Максу, что он отлично справляется с ее воспитанием. — Это очень мило с твоей стороны, — он присаживается рядом. — Но мы можем прочитать что-то из твоего любимого. Я никогда не читал "Принцессу на горошине". Селин торопливо убирает остальные книги и с предвкушением запрыгивает в кровать. Она оставляет ему место — то, что по вечерам занимает Макс, и Шарль послушно садится туда. Он опирается спиной на изголовье, почти упираясь ногами в другой конец кровати. Устроившись, он замечает фигурку на ее тумбочке. Он не может не наклониться, чтобы взять ее в руку и провести по цифре один на носу маленькой машинки Феррари. — Это ты! — она бросает книгу, чтобы взять машинку из его рук. Она играет, ездя ей по своим и по шарлевым ногам. — Мы смотрим все твои гонки. Папа всегда говорит, что ты лучший. Сердце Шарля по ощущениям застревает где-то в горле. — Вы смотрите мои гонки? — сдавленно спрашивает он. — Иногда папа не разрешает, потому что слишком поздно. Но если они по выходным, то папа меня будит, чтобы посмотреть вместе. Но он говорит, что нам пока нельзя поехать посмотреть гонку вживую. У Шарля начинает щипать в глазах, ему приходится их незаметно от Селин протереть. Он чувствует... он не знает, что чувствовать. Все это время, все годы, пока Шарль чувствовал себя потерянным и оторванным от него, таким далеким... Если он не думал, что тот умер, то думал, что Макс его ненавидит. И теперь он узнает, что все это время он смотрел его гонки и рассказывал о нем своей дочке. — Вообще-то это твой папа был лучшим. Он был лучше меня. — Папа сказал, что в один год ты его победил. — В один. Он победил во всех остальных. — Папа говорит, что это потому что Феррари — отстой. Шарль громко смеется. Те годы предательства со стороны Феррари казались такими далекими, даже дальше, чем их расставание. Это так смешно и мило, что Макс задержал обиду дольше самого Шарля. — Почитаем книгу? Селин кивает, затем убирает машинку на тумбочку, бережно, оставляя ровно в том же положении, что она и была. Шарль остро помнит, как ее отец указывал на несовершенства разметки на треке, как он вычитывал каждое правило в книжках, как он отказывался плавать в бассейне, потому что чужие ноги были в той же воде. У него всегда были свои вещи, и, Шарль полагает, что у Селин они тоже есть. Селин поднимает книгу и сползает под одеяло, чтобы устроить свою голову на груди Шарля, ее маленькая ручка сжимает ткань его рубашки на талии. Шарль абсолютно очарован, его сердце бешено колотится. — Ты должен ее открыть и читать, — подсказывает Селин, постукивая по его животу. — Точно, — соглашается он, заторможенно открывая книгу. У нее такой же острый язык, как у отца. Восхитительно. Селин не прерывает его чтение, она погружена в книгу полностью. Она жадно разглядывает картинки, когда он читает вслух, и пытается читать слова, когда он просит. Он не вполне уверен, когда дети должны уметь читать, но она справляется очень даже неплохо. Вдобавок к тому, что это ее второй или третий язык. Она проговаривает каждое слово медленно, сосредоточенно хмуря брови, и Шарль тоже произносит слова, объясняя, как читаются буквы и как французы произносят их вместе. — Princesse, — она говорит сразу, как он переворачивает страницу и ее рука показывает на рисунок. — La princesse et... ох. — Son amie, — Шарль продолжает за нее, ведя пальцем по словам, — tu vois, tu le prononces comme ça... —Princesse! — Oui, — довольно соглашается он, ведя уже ее пальцем по буквам. — Petite princesse. Селин хихикает, потом кладет руку обратно ему на живот и теребит ткань. — Продолжай. Шарль медленно заканчивает сказку, задерживаясь с Селин, пока ту не смаривает. Она очевидно сонная, но изо всех сил старается не уснуть — зевает, но тут же распахивает глаза. — И жили они долго и счастливо, — закончив, Шарль почти убирает книгу, но Селин тянется и проводит рукой по блестящим длинным светлым волосам принцессы. Она молчит, но он уверен, что это имеет для нее значение. Даже если он едва ли может догадаться, какое. Ее рука падает, и Шарль аккуратно закрывает книгу, укладывает ее себе на колени. На его груди Селин широко зевает, прижимаясь щекой к рубашке. — Спасибо, Шарль, — сонно бормочет она. Ее маленькая ручка сжимается на ткани рубашки до белых пятнышек на ногтях. — Можешь остаться, пока я не усну? У Шарля грудь заполняет горько-сладким чувством. Он настолько переполнен любовью, несмотря на то, что знает Селин всего пару часов. — Oui, ma petite princesse, — шепчет он и тянется рукой снова погладить ее голову. — Это не займет у нее много времени. Шарль наклоняется, почти отрывая Селин со своей груди. Она издает недовольный звук, снова стискивая в кулачке рубашку, и успокаивается лишь когда Шарль прекращает движения. Макс стоит облокотившись о дверной косяк, в сером кардигане и с очками на носу. Свет сзади него обрамляет силуэт, и Макс снова выглядит словно ангел. У Шарля снова спирает дыхание. — О, извини, думал, ты знаешь, что я здесь, — Макс неловко тянется рукой к шее. Он безумно далеко, он так далеко, несмотря на то, что он ближе, чем был за последние года, и Шарль хочет пересечь комнату и прижаться лицом к его шее, и просто... отдохнуть. — У нее не займет много времени чтобы заснуть, — Макс продолжает, поправляя себя. — Pappje, — Селин мычит, явно проигрывая битву со сном. Она отнимает руку от Шарля и тянется в направлении двери. — Обними меня. Alsjeblieft. Макс тихо смеется, и, к удивлению Шарля, отталкивается от косяка и приближается. Не мешкая, он умещается на оставшемся краю небольшой кровати, так что Селин оказывается прижата к его груди, и опирается щекой на руку. Кровать настолько компактная, что они буквально находятся лицом к лицу, настолько близко, что если Шарль вытянет шею, то сможет его поцеловать. Макс избегает его взгляда, смотрит на Селин — с непомерной любовью. Он проводит рукой, отодвигая волосы от ее лица. Она поворачивает голову с легкой улыбкой, снова прижимаясь к Шарлю. Макс склоняется поцеловать ее в макушку. — Houd van je pappje, — мурчит Селин, еле шевеля губами. — Я тоже люблю тебя, snoppje, — он снова ее целует. С сердцем Шарля происходит что-то странное. Он не может оторвать от Макса взгляд, даже несмотря на то, что его это, должно быть, убивает. Ему одному известно, насколько одинок он был в последние годы. В его постели маячили лишь приведения, это стало привычкой, чем-то утешительно знакомым. Но правда в том, что он прекрасно знал, почему все его отношения заканчивались одинаково. Никто не мог бы сравниться с Максом, и он скорбел по их отношениям, совершенно не понимая, как они ускользнули из его рук. Еще хуже, что теперь его одиночество стало его броней. Каждый, кто пытался сблизиться с ним, кто пытался залечь ему в душу и заполнить пустоту, на деле просто нарушали его грустный, но предсказуемый порядок жизни. Зачем ему тратить время на роман с кем-то посредственным, если он прекрасно справляется без них? Но Макс... Макс был исключительным. Он пять лет провел, ища достойную замену Максу, смотря в души своих потенциальных партнеров с очевиднейшей для них всех скукой, никогда не воспринимая их всерьез. Он всегда тянулся к чему-то большему, чему-то знакомому, пытаясь найти воплощение своим страстным желаниям и потребностям в ком-то другом. Неспособный найти никого, сравнимого с Максом, он остался с наиболее подходящим под такое описание человеком — с самим собой. Второго Макса попросту не существовало. Шарль всегда это знал, и поэтому не утруждал себя поисками. Макс снова опирается на руку, на этот раз все же смотря на Шарля. По-настоящему смотрит на него своими ясными голубыми глазами, с легкой улыбкой, с таким же легким румянцем на щеках. Шарль все еще влюблен в него. И он не знает, как он покинет этот дом сегодня. — Макс, — шепчет он треснувшим голосом. Ресницы Макса трепещут, голубые глаза отражают свет ночника. Кулак Шарля сжимается, за его ребрами скручивается тоска. — Я знаю, — шепчет Макс. На его лице отражается та же самая, знакомая тоска. — Поверь мне, Чарли. Я знаю. Может, он правда знает. Макс всегда был его зеркальным отражением, полной копией. Похоже, что пять лет разлуки этого не отняли. Они так похожи. Шарль просто не способен чувствовать одиночество, когда Макс рядом. Медленно Макс тянется и накрывает его стиснутый кулак своей рукой. Его дыхание застревает где-то в горле, взгляд Макса пригвождает его к месту. Шарль не шевелится и когда Макс переплетает их пальцы. Шарль мог бы оставаться здесь вечно, во французском захолустье, в этом милом домике, в комнате с розовыми стенами на слишком маленькой кровати и с голубоглазой малышкой, похожей на отца, и любовью всей его жизни. Что ж, он думал об этом ранее, но… Проснувшись утром в квартире, но без Макса рядом, ему пришлось столкнуться с реальностью, что на самом деле он не был так уж Максу нужен. — Она уснула, — шепчет Макс. — Выпьем еще? Шарль моргает, выдернутый из своих мечтаний. Он даже не заметил, что Селин уснула, но теперь он видит как ее грудь поднимается от глубоких сопящих вдохов. — Ага, — он соглашается, и проводит костяшкой по ее румяной щечке. Макс первый слезает с кровати, осторожно, чтобы не слишком прогнулся матрас. Он подсовывает руку под щеку Селин и аккуратно перекладывает ее голову с груди Шарля на подушку, и Шарль пользуется возможностью выскользнуть из кровати. Макс снова отодвигает от ее лица волосы и укрывает одеялом до самого подбородка. Шарль маячит у края кровати, наблюдая за ними, чувствуя что-то между тем, что он навязывается и тем, что ему здесь рады. Когда Макс выпрямляется, то больше не избегает его, наоборот — протягивает ему руку. Шарль пялится на нее, сердце застревает где-то в горле. Он так отчаянно хочет взять эту руку. Его сердце исполняет кульбиты, на шее проступает холодный пот. Если сегодня он получит все, о чем только мог мечтать, а завтра у него снова все отнимут, он не переживет. Вернуться к своей старой печальной монотонной жизни, что была на протяжении последних пяти лет, было бы просто, если бы он не остановил свою проклятую машину сегодня. Но он остановил, и теперь он видит этот сияющий свет, которого ему так не хватало. Он, может, еще может спастись, если больше ничего не будет. — Шарль? Шарль еще раз смотрит на его руку, а затем поворачивается на пятках и вылетает из комнаты. Его пульс стучит в ушах, пока он несется по ступенькам, перескакивая через одну, рукой держась о стену. Он понятия не имеет, что он делает или куда идет, он знает лишь что должен спасти себя. Все слишком идеально. Слишком прекрасно. Он должен выбраться, пока не прошел точку невозврата. — Шарль! Его сумка лежит на стойке, так что он хватает ее за ремень и бежит к двери. Его глаза унизительно щиплет, и он даже не уверен в причине. — Чарли, милый, стой, куда ты? Он распахивает дверь, но прежде, чем успевает выскользнуть за нее, Макс захлопывает ее ладонью. — Макс, пожалуйста, просто... я должен идти, я не могу больше оставаться... — Идти куда? — настаивает Макс. — Шарль, пожалуйста, просто поговори со мной, дорогой. Что случилось? — Ничего, мне просто... нужно... — Нужно что? Шарль снова тянется к двери, но рука Макса уверенно держит ее, перекрывая ему выход. Он упирается лбом в дверь и втягивает воздух. Чувствует себя абсолютно беззащитным, застрявшим между нуждой остаться и потребностью спастись. Рука Макса ложится ему на поясницу, выводя небольшие круги. — Ну же, поговори со мной, — мягко говорит он. — О чем ты думаешь? Шарль позорно шмыгает носом. — Ох, Чарли. Макс отрывает его от двери, разворачивает, а затем обнимает. Шарль тонет в нем, руками удерживаясь за бока, всхлипывая в его рубашку. — Мне казалось, мы проводим замечательный вечер? — Макс говорит, гладя его спину. — Так казалось только мне? Я понимаю, если... если для тебя это все затянулось. Это затянулось. Шарль даже не заметил, каким одеревеневшим он стал, пролетая сквозь собственную жизнь, чемпионства, просто ожидая следующего шага. Его вырвали из этого, и это шок для его привычек, он уязвим и напуган. — Я не могу, — шепотом признается он Максу в шею. Руки Макса сжимаются вокруг него, пусть даже он разочарованно шепчет: — Ох, я... понимаю. Прошло пять лет, все хорошо, Шарль. — Нет, не понимаешь, — он жмурится. — Я был... был так одинок. Я так одинок. Так одинок, Макс. Макс отодвигается, одной рукой удерживая его за талию, а другая ложится на щеку. — Я не могу вернуться к одиночеству после этого. Это был прекрасный вечер, лучший вечер, что был у меня с... Он обрывает себя, сжимая губы. Если он признается, что это был лучший вечер, что был у него с тех пор, когда он был с Максом, это будет слишком жалко, даже для того, каким он выставляет себя сейчас. — Я не могу это потерять снова, — говорит он вместо этого. — Но у тебя есть дочь, и жизнь здесь, и это прекрасно. Макс, я так... так рад за тебя. Я так счастлив, что ты счастлив. Так что я должен идти, потому что если завтра ты снова уйдешь, тогда я... я... Большой палец Макса гладит его щеку. Он выглядит так же разбито, как Шарль себя чувствует. — Прости меня за прошлый раз, — шепчет он. — Правда, я... если бы была одна вещь в моей жизни, которую я мог бы изменить, это она. Я бы просто позвонил тебе. И я не могу обещать, что все будет идеально или просто, но я обещаю, что не оставлю тебя завтра. Шарль не знает, как должен этому верить, но хочет, так ужасно хочет. — Макс, — он вдыхает, его голос дрожит. — Я тебе докажу, милый. Если ты захочешь остаться. Он хочет. Безумно хочет. — Но я не хочу оставаться на ночь, — признается он. — Я хочу остаться насовсем, я не могу получить одну ночь и потом... — Мы можем попробовать насовсем. Можем ведь? Могут ли они? Шарль может, он готов, он переедет завтра же, уволится из Формулы еще до летнего перерыва, но это не у него дочь. — Но Селин... Макс поджимает губы. — Я однажды уже ошибся. Я не ошибусь снова. Неуверенно Шарль тянется к нему. Одна рука стискивает бок, другая лежит на груди. Он надеется, он так чертовски обнадежен и так безумно этого хочет. Макс смягчается, снова гладя его щеку. — Можно тебя поцеловать? Шарль сжимает рубашку Макса в руке. Господи, он так этого хочет, так сильно, что все его тело дрожит. Он так устал от одиночества, и никто, кроме Макса, во всем мире был не способен вызвать в нем такие чувства. — Пожалуйста. Макс наклоняется медленно, толкается носом, и Шарль едва дышит. Он испытывает то же, что при первом чемпионстве — когда он не мог поверить, что получил все, чего мог желать. Когда Макс касается его губ своими, Шарль чувствует, что погибает. Шарль выдыхает в поцелуй, сжимает кулак у его сердца. Бой собственного сердца отдается в горле, руки трясутся от всей этой подавленной тоски и ожидания, и ему хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Они — две половины целого, у каждого из них на сердце выгравировано чужое. Когда Макс отрывается, одна из его рук ложится поверх руки Шарля к себе на грудь, нежно гладя его пальцы. Он прижимается своей щекой к его, рваное дыхание ласкает кожу. — Я так по тебе скучал, — шепчет Макс. — Ты себе представить не можешь... Шарль думает, что все-таки немножко может. Макс снова тянется к его губам, возвращает его к стене и прижимается к груди грудью. Сердце Шарля бьется о ребра, и ему интересно, бьется ли сердце Макса в том же ритме. Он чувствует каждый дюйм своего тела, каждое место соприкосновения, это повсеместное тепло. Его губы покалывает от поцелуя, от того, какой он медленный и сладкий. — Наверх? — шепчет Макс ему в губы. Волнение трепещет где-то в животе. Он ждал пять лет (на самом деле, больше) секса с Максом, но эта мысль приводит в ужас. Еще этим утром все в его жизни было грустным и предсказуемым, а теперь он на грани исполнения своей детской мечты. А еще он отчетливо сознает, что дело не только в них. — Мы не обязаны, — мягко отвечает он. — Я знаю, что прошло... много времени с нашей последней встречи. И твоя дочь дома, так что я понимаю, если ты не хочешь. — Я хочу, — медленно говорит Макс, прикусывая щеку изнутри. — Просто прошло какое-то время. Долгое время. Пару человек то тут, то там, но ничего... Я даже не знаю, есть ли у меня смазка или презервативы. Шарль кусает губу. Как бы он не хотел сказать, что можно и без них, он, наверное, не может. Может в личной жизни Макса и было затишье, но в жизни Шарля, конечно, нет. Он был одинок, но не был один. С его последних анализов прошло несколько недель, и с тех пор у него был секс с несколькими разными людьми. — Я остановился в сорока минутах, — признается он. — Я... я имею в виду, я съезжу туда, если нам нужно... — Я бы предпочел, чтобы ты остался, — отвечает Макс. — Я все еще могу тебе отсосать, если у меня ничего не найдется. Шарль с силой сглатывает. Блять. Блять. — Постой, ты же не остановился у Фрэнка и Уиллоу? Шарль почти уверен, что это имена пары, управляющей гостиницей, так что он кивает, удивленный такой резкой сменой их напряженного разговора. Макс смеется, роняя голову Шарлю на плечо. — Они заставили тебя подписать весь их мерч? Та часть вечера кажется такой далекой, но Шарлю ничего не остается, кроме как тихо посмеиваться, потому что он признается, что именно это они и сделали. — Они очень преданные фанаты Леклера, — серьезно говорит Макс ему в шею, но Шарль кожей чувствует улыбку. — Я как-то раз предложил им подписать что-то, но они отказались, потому что я враг Феррари. Что ж, по крайней мере, у них есть хоть немного такта и вежливости. Макс так и стоял, уткнувшись в его шею, и Шарль обвил руками его талию, устраивая собственную голову на его. Он не чувствовал себя так спокойно, на своем месте так давно, что уже почти забыл, каково это. — Ты ведь не планировал оставаться в городе, да? — Как ты понял? — Никто никогда не останавливается у Фрэнка и Уиллоу, если есть другой вариант. Шарль поворачивает голову чтобы уткнуться носом ему в волосы и глубоко вдыхает. — Я не хочу, чтобы ты снова исчезал, — шепчет он. — Плевать мне на все это дерьмо, на всю работу, которую мне нужно делать. Я просто хотел быть с тобой. Макс глотает так громко, что звук доносится до Шарля. — Я рад, что ты остался. На самом деле не существует места, которое он бы предпочел этому. — Так что? Наверх? Шарль едва способен дышать. — Ага. Макс ведет его за руку обратно на второй этаж. Шарль сидит на краю кровати, пока Макс роется в шкафчике в своей ванной. — Ха! — он возвращается с победной улыбкой, почти закончившейся бутылочкой лубриканта и упаковкой всего одного презерватива. Шарль вскидывает бровь. — Ладно, нам нужно пополнить запасы, — признает он. — Но это лучше, чем ничего. — Эти штуки имеют срок годности, кстати, — Шарль тянется взять презерватив. — К счастью, ты от меня не забеременеешь. Шарль закатывает глаза. — Нет, но теперь мне абсолютно понятно, откуда у тебя дочь. Макс усмехается, затем выхватывает презерватив обратно. — Вообще-то, мы тогда не использовали... — Ладно, мы можем перестать обсуждать прошлые приключения? — предлагает Шарль немного недовольно. Он знает, что не должен ревновать, учитывая то количество людей, с которыми он спал с тех пор, как они видели друг друга в последний раз, но он ревнует. У Макс есть дочь от другого человека, а он по-прежнему хочет быть его единственным. Все еще улыбаясь, Макс наклоняется и снова целует его, не глядя откладывая на кровать упаковочку, чтобы обнять его шею обеими руками. Шарль нетерпеливо отвечает ему, тянется чтобы обхватить его за талию и привлечь к себе, устраивая между своих ног. Макс находит себе место между его бедер и наклоняется, чтобы снова поцеловать. Макс не целует его так, словно последний партнер у него был с вечность назад, наоборот, он так уверенно прижимает Шарля к матрасу, раскрывая его губы, чтобы коснуться языка. Шарль переполнен чувствами, он не способен сосредоточиться ни на чем, кроме тела Макса, прижатого к нему. Он придавлен к кровати, полностью укрыт, и нигде в другом месте быть ему не хочется. Когда рука Шарля проскальзывает под футболку на его спине, Макс над ним дрожит. — Блять, — Макс втягивает воздух отстраняясь на миг. — Прошло много времени, я... черт. Прикоснись еще раз. Шарль легко проводит по его спине ногтями, наблюдая, как тело Макса вздрагивает, а ресницы трепещут. — Боже, — Макс беспомощно смеется. — Я не уверен, что долго продержусь. Шарлю в общем-то плевать, честно говоря. Макс может трахнуть еще раз позже, если это то, что нужно. В любом случае, все, чего он действительно хочет, это быть к Максу настолько близко, насколько физически возможно. Хочет проглотить его и никогда не отпускать. Макс медленнен и осторожен, когда раздевает его. Прикрытыми глазами наблюдает как перед ним открывается каждый дюйм золотистой кожи. Макс, разумеется, видел его тело на фотографиях, даже без футболки, в коротеньких шортах, но даже в тот раз они не заходили так далеко. Они были одеты на протяжении всей ночи, лениво изучали друг друга руками, но тогда они думали, что у них есть все время мира. Шарль в очередной раз теряет способность дышать, когда Макс стягивает через голову свою белую футболку. Он не так тверд, как был когда-то, его живот мягок, а к мышцам прибавился тонкий слой жирка, но это делает его таким прекрасным. Словно он наконец-то освободился от жестких диет чтобы просто жить свою жизнь. Тем не менее, можно с уверенностью сказать, что он сохранил свои силовые тренировки — его бицепсы все еще имеют форму и его грудь такая же сочная. Макс вздрагивает, когда встает с кровати чтобы снять джинсы, слегка посмеиваясь, когда его колени хрустят. — Уже не двадцать пять, — он улыбается Шарлю, расстегивая пуговицу. Шарль бы посмеялся, не души его мысль о том, сколько времени они потеряли. Даже тогда, пять лет назад, когда они сошлись совсем ненадолго, уже тогда он чувствовал, что они должны были это сделать давным давно. — Хочешь, чтобы я сам себя подготовил? — спрашивает Шарль, потянувшись к пузырьку с лубрикантом на дне. Он делал все сам в те редкие случаи, когда он позволял мужчинам трахнуть себя, так что его удивляло выражение лица Макса, смотревшего на него как на сумасшедшего. — Что? Нет. Я хочу, чтобы умолял меня трахнуть тебя. У меня не получится довести тебя до такого, если ты будешь растягивать себя. Шарль чуть не давится воздухом. — Сам себя подготовил, — Макс бормочет, закатывая глаза, пока устраивается между его ног и выдавливает смазку себе на пальцы. — Глупости. От удивления Шарлю снова сложно дышать, потому что Макс на него смотрит. Дело не в том, что он был чист (он провел в душе немного больше времени, готовясь к чему-то подобному). Ничего необычного, большую часть людей это бы не взволновало. У Шарля была своя рутина, в которой он позволял себе чувствовать себя хорошо, сохраняя при этом максимальную эффективность. Так что он мог и отсосать кому-то, если хотел произвести впечатление. Но Макс всю эту рутину выкинул к чертовой матери, и просто обводит средним пальцем кольцо его мышц. Тело Шарля дрожит, возбужденный член дергается у живота, и Макс, уверенный в себе засранец, ухмыляется. Шарль явственно чувствует, что вот-вот его внутренний мир рухнет. Пусть Макс и сказал, что хочет его подготовить самостоятельно, Шарль не ожидал, что тот не станет торопиться с этим. Но нет, его взгляд перемещается между лицом Шарля и его раскрытыми ногами, неторопливо вводя сначала один палец, затем два и три. Шарлю кажется, что это длится вечность, каждое прикосновение к его простате отправляет вверх вдоль его спины язычки пламени. Он больше не может, он — извивающийся, разгоряченный, красный беспорядок на матрасе. — Макс, пожалуйста, — тихо вскрикивает он, тянется закрыть свои горячие щеки рукой, разрезая тяжелым дыханием совсем не тихую ночь. — Я... я хочу... — Скажи, милый, что ты хочешь? — Макс, — повторяет он, настолько на пределе, что близок к слезам. Он не может выровнять дыхание, даже уставившись в потолок. Макс достает пальцы, затем ведет ими по бедру Шарля, размазывая смазку повсюду. Он наклоняется вперед, расставляя руки по сторонам от головы Шарля, Шарль обвивает руками его спину, впиваясь пальцами в мышцы. Он никогда не чувствовал себя настолько близко к другому человеку, как чувствует сейчас с Максом. Он настолько переполнен любовью к нему, что не способен здраво мыслить. — Вот так? — спрашивает Макс, тыкаясь носом в щеку. — Ага, — хрипит он. Затем притягивает за шею Макса к себе за очередными поцелуем. Жужжание в его голове затихает, только когда Макс накрывает его губы своими, когда одна рука скользит под его шею, чтобы притянуть ближе. Объятый им сверху, Шарль никогда не чувствовал себя настолько ценным и любимым. Он так долго чувствовал себя скорее машиной для гонок, чем человеком, что почти забыл, каково это — просто быть, тихо и неподвижно. Он искал по всему миру почти двадцать лет своего предназначения, своего покоя, и никогда он не был к ним так близко, как в этот момент. Он поверить не может, что когда-то в его приоритетах чемпионский кубок был выше этого. Он никогда не чувствовал себя так священно, как в руках Макса. Когда Макс приподнимается, он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на Шарля глубоким горящим взглядом. Шарль касается его лица, проводя пальцем по скуле, затем разглаживает морщинку между его бровей. — Шарль, — шепчет он, пока хватка на задней части шеи становится крепче. — Это будет безумно, если я скажу, что люблю тебя? Сердце Шарля делает кувырок. — Немного, — шепчет он в ответ. — Но я ровно так же безумен, как и ты, mon amour. Я скажу тебе то же в ответ. — Черт. Черт, — глаза Макса наполняются слезами, он прячет голову в изгибе шеи Шарля, придавливая его своим весом к матрасу. — Я немного идиот, да? Шарль пропускает сквозь пальцы его волосы, удерживая его так близко к себе, как только может. — Совсем нет, — бормочет он, даже если думает, что так и есть, чуть-чуть. Шарль просто ждал звонка. — У тебя ведь была дочь, о которой нужно было заботиться. Это нормально. — Ты всегда был слишком добр ко мне. Шарль трясет головой и мягко тянет волосы Макса назад, чтобы посмотреть ему в глаза. — Макс, честно говоря, мне просто.... мне плевать, — серьезно говорит он. — Последние пять лет, двадцать до этого... это просто не важно. Единственное, что для меня важно, — что мы наконец здесь, вместе. — О, — выдыхает Макс, хмурясь, но не двигаясь, просто смотря на него сверху вниз. — Так что скажи, что любишь меня, — подсказывает Шарль, расслабляя хватку на его волосах. — А потом трахни меня так, как того хочешь. Макс скулит над ним, лицо искажается желанием, он дышит так тяжело, что Шарлю приходится наоборот дышать легче, чтобы их груди не вжимались друг в друга так сильно. — Я люблю тебя, — шепчет Макс. — Так сильно, так давно, ты не представляешь. Шарль глубоко, с облегчением выдыхает, устраивая руку на щеке Макса. — Я тоже тебя люблю. Toujours. Макс наклоняется, чтобы подарить ему глубокий, тягучий поцелуй, открывая его рот, целует, лишая всех мыслей. Шарль расплывается на матрасе под ним, затем обвивает его ногами и крепко зажимает между бедер. К моменту, когда Макс наконец начинает входить в него, Шарль, раскрасневшийся, с широко распахнутыми ресницами, не способен сдержать пронизывающей тело дрожи. — Макс, — выдыхает он, царапая его спину, когда Макс начинает растягивать его собой. — Боже. Боже мой. — Блять, Чарли, милый, блять, — Макс стонет, останавливая себя, войдя всего наполовину. — Господи, мне... мне нужно выровнять дыхание. Черт возьми... Шарль бы засмеялся, если бы был способен делать что-то кроме того, чтобы тяжело дышать. Лицо Макса искажается будто от боли, но Шарль знает, что это не она, потому что уверен, что его собственное лицо выглядит точно так же. Не то, чтобы у Макса был самый большой член, что он когда-либо видел, или даже что его трахал. Он довольно среднего размера, ничего из ряда вон выходящего. Это просто Макс. Макс Ферстаппен, в которого он влюблен лет тридцать, которого он хотел целовать, любить; лучший гонщик, из всех, кого он знал, и который выиграл пять чемпионств; тот, за которым Шарль следовал по всему миру всю сознательную жизнь. Его светлые волосы и голубые глаза, пухлые губы и алые щеки такие родные, знакомые, но всё равно всё так ново и прекрасно, потому что Шарль весь мокрый, ощущающий давление его члена внутри, и Макс кажется его личной луной, его звездами, всем, что он искал в пустых комнатах и тихих мгновеньях. Когда Макс наконец входит до конца, Шарль тянется за поцелуем, и целует, пока не кончится дыхание и всё, что он может, — тяжело выдыхать и стонать Максу в рот. Это далеко от самого безбашенного секса, что у него когда-либо был, но этот все же самый насыщенный. Голубые глаза Макса прикованы к его, такие нежные и любящие, их дыхание смешивается в пространстве между ними. Каждый легкий толчок выбивает из него стон. Шарль царапает его спину, сжимает бока бедрами. Он не хочет оставлять ни миллиметра пустого пространства между ними, хочет его между своих ног навсегда. — Пожалуйста, не оставляй меня снова, — тихо умоляет Шарль, сбито дыша. — Пожалуйста, обещай, что ты не... — Никогда, — клянется Макс. — Никогда, милый, я всегда буду здесь ждать, когда ты вернешься к нам. Тело Шарля напрягается, спина выгибается, он кончает с открытым ртом от интенсивности волн удовольствия, обрушившихся на него. — Блять, блять, Чарли, милый, я так скучал по тебе, ты такой, блять, красивый, Боже мой! — Макс, Макс, — тихо вскрикивает он, пока его тело пылает в удовольствии. — Кончи, пожалуйста, кончи для меня, я хочу этого, хочу тебя... Макс хрипло стонет, громко и задушено, роняя голову, когда его бедра замирают. Шарль едва может ровно дышать, пораженный, переполненный, он знает, что его ногти слишком сильно впиваются в кожу Макса, но он не может их разжать. — Блять, — стонет Макс в подушку у лица Шарля. Шарль думает то же. — Черт возьми, — говорит он уже более четко, приподняв голову. — Это было.... С этим Шарль тоже согласен. — Я не очень могу двигаться, — признается он. Макс со смешком выдыхает, затем снова громко стонет. У него занимает какое-то время, чтобы подняться на локтях и аккуратно выйти. Они оба вздрагивают, и пустота внутри Шарля заставляет его растечься по матрасу, затекшие конечности расслабляются. Черт. Это был лучший секс в его жизни, и это о многом говорит, поскольку в его жизни было достаточно отличного секса. — Макс? — Да, милый? — Я тебя люблю. Макс прижимается к его боку, тянется рукой, чтобы обнять его шею, и наклоняется к губам за медленным глубоким поцелуем. Шарль стонет в него, обнимая его тяжелой рукой. — Я тоже тебя люблю.

***

Утром Шарля будит мягкий теплый поцелуй в лоб. Он сопит и переворачивается вслед за нежным прикосновением. — Мне нужно вставать, — мягкий голос шепчет. — Я слышу, как Селин возится на кухне. Шарль приоткрывает один глаз, чтобы узнать, что за чертовщина происходит, и его взгляд встречается с ангельским лицом Макса Ферстаппена. О. Точно. Это... Его сердце трепещет. — Поцелуй меня еще раз, — бубнит Шарль, закрывая глаза и поднимая лицо. Макс посмеивается, но соглашается, даря ему быстрый поцелуй, и снова исчезает. Дверь аккуратно закрывается, и Шарль тонет в подушке, наслаждаясь мягким теплом комнаты. Когда он просыпается окончательно, Макса рядом нет. Кровать пуста. У него занимает мгновенье вспомнить, что Максу нужно было встать из-за Селин, и он старается убедить себя, что все в порядке. Это не так, как в прошлый раз. Макс ему обещал. Даже с учетом того, что Макс убрал за ними беспорядок, его тело все еще было покрыто высохшим потом, ощущавшимся некомфортно, и ему нужно было в душ. К сожалению, в дýше он остается наедине со всеми своими мыслями, и выходит он оттуда уже накрутив себя до предела, без возможности откинуть сомнения. Макс будет об этом жалеть? Он попросит Шарля уйти? Он правда имел в виду, что хочет попробовать навсегда, или планирует слова исчезнуть? Он переодевается в какие-то вещи Макса трясущимися руками. Он уже не сможет быть тем же человеком, которым был вчера утром. Если Макс попросит его уйти, он это сделает, но он вполне уверен, что его это убьет. Шарль медленно спускается, пытаясь подготовить себя к тому, что Макс, возможно, передумал. Безжалостный свет дня заставляет Шарля только сильнее желать Макса, желать эту жизнь, но у Макса есть дочь, о которой он должен думать. Может, он осознает, что Шарль на деле не очень подходит. В гостиной играет тихая французская музыка. Селин лежит на диване, закинув ноги на спинку, читает книгу, пока Макс на кухне загружает в посудомойку то, что осталось от, кажется, милого завтрака, — гору посуды, раз уж на то пошло. Макс видит его и дарит ему широкую улыбку. — Привет, — здоровается он, выпрямляясь. Макс протягивает ему руку и Шарль неуверенно делает шаг к нему. Но затем расслабляется, когда Макс кладет руку ему на талию и тянется за быстрым поцелуем. Шарль украдкой бросает взгляд на Селин, но видит лишь ее ноги, которыми она болтает в воздухе за спинкой дивана. — Тебе хорошо спалось? Спалось ли ему хорошо? Шарль уверен, что ему спалось лучше, чем когда-либо за последние годы. — Ага, — признает он. — А тебе? — Я был довольно уставшим, — Макс ухмыляется. Пусть у Шарля и горят щеки, он не может не чувствовать облегчение. Макс его не прогоняет. Макс хочет, чтобы он был здесь. — Мы уже позавтракали, но у меня еще остался йогурт и мюсли, если хочешь. Думаю, блинчиками ты все равно себя побаловать не сможешь. Да, он не может, но теперь ему хочется этого больше всего на свете. Ничто не кажется более идеальным, чем готовить блинчики во французской провинции вместе с Максом и Селин. Он все же прикусывает язык, потому что вчера он уже достаточно наговорил. Ему не хочется быть первым, кто скажет "Ну, вообще-то, я не думаю, что покину этот дом когда-нибудь". — Спасибо, — говорит он вместо правды. — Кофе? — Я сделаю. Мюсли в шкафчике, йогурт на верхней полке. Шарль краем глаза наблюдает за Максом, доставая все. Ему нужны весы, чтобы аккуратно взвесить, сколько мюсли и йогурта он накладывает, и когда он спрашивает Макса, где они, Макс кривится. — Боже, я и забыл, как ненавидел заниматься этой херней, — бормочет он, откапывая весы в самом дальнем темном углу кухни. — Взвешивание еды сводило меня с ума. Честно говоря, Шарль и не знает иной жизни. Но все, что Макс говорит, все, что он делает, заставляет его задуматься, какого черта он застрял в Ф1. — Я так понимаю, ты отменил свои планы на сегодня? — спрашивает Макс, когда чашка с эспрессо приземляется на стол. — Ты не торопишься обратно в Монако? Шарль тяжело проглатывает, мюсли ощущаются как комок в горле. Не тот ли сейчас момент, когда все должно рухнуть? — Я отменил их, — медленно говорит он, аккуратно опуская ложку в тарелку. — Однако я заплатил лишь за одну ночь на ферме. Мне нужно будет съездить туда и забрать вещи перед отъездом. — Хммм, — тянет Макс, поднимая к губам собственную чашку кофе. Шарль внимательно следит за ним, внезапно отвлекшись на то, как полные губы Макса смыкаются на чашке. Боже, он до конца жизни будет думать об их последней ночи и том, какой идеальной она была. Он будет скучать по ней каждый день, мечтая о том, чтобы это продлилось дольше одной ночи. — У тебя ведь еще остается полторы недели летнего перерыва, верно? Может, тебе не так нужно спешить из города прямо сейчас. О. О, это... — Да, — хрипит он. Макс улыбается ему через чашку, щурясь. — Да, думаю, я могу это устроить.

***

Шарль едет на ферму и пакует вещи. Они все грязные, потому что он планировал закинуть все в стиралку по возвращении в Монако, но он разберется с этим позже. Когда он возвращается, привозит с собой еще один букет красных роз для Макса и круассан для Селин. Макс открывает дверь с улыбкой и поцелуем, и Шарль думает, что, кажется, он нашел дом, который так давно искал. Они проводят день в гостиной, и, когда солнце стремится к закату, выходят в сад. Селин носится вокруг них в своей игрушечной машинке, затем ездит на велосипеде, затем прыгает на батуте, затем переодевается в купальник, чтобы поплескаться в бассейне. Пока она играет, Макс учит Шарля ухаживать за садом. Он ровно такой терпеливый и спокойный, когда наклоняется к каждому кустику, собирая помидоры, базилик и розмарин, огурцы и латук, как Шарль себе и представлял. Передает все Шарлю, болтая о составе почвы. Они готовят поздний обед: свежий салат и карбонару. Они смеются за столом, когда Шарль им рассказывает, как опозорился на прошлой фотосессии, споткнувшись о шнур и врезавшись в лампу. Селин не то, чтобы понимает суть истории, но она хихикает каждый раз, когда Макс смеется, что заставляет Шарля улыбаться. К ночи Шарль оказывается в кровати Макса, и целует его, пока губы не начинает саднить. Утром они просыпаются и проделывают то же самое. Спустя пару дней Макс все еще не указал Шарлю на дверь, и Шарль продолжает звонить Сильвии и отменять свои появления в медиа. Он остается до конца недели, заново влюбляясь в Макса. Он привыкает к его рутине, к тому, насколько спокойнее он стал, узнает, как заставить его кончить, как заставить его щеки гореть румянцем. Он влюбляется и в Селин. Узнает, как точно она повторяет за Максом, замечает, что она, должно быть, унаследовала от матери. Поощряет ее попытки научиться плаванию и чтению, учится успокаивать ее, когда она плачет. Когда начинается гоночная неделя, Шарль становится ворчливым и будто физически больным. Макс старается заботиться о нем, аккуратно планируя, как они будут поддерживать связь, когда Шарль будет в разъездах, но Шарлю не хочется строить планы. Он хочет остаться. Накануне дня, когда ему нужно уезжать, потому что он не может отвертеться от обязанностей медиа дня перед ФИА, Макс лежит рядом с ним в кровати, подперев голову рукой, смотря на него сверху. — Я думаю, тебе стоит вернуться. Шарль глядит в потолок. Какого черта он должен возвращаться? Что еще осталось ему там? — Твой сезон хорошо идет, — шепчет Макс, проводят подушечками пальцев по его груди. — Как думаешь, возьмешь этот год? Шарль отвечает сухим смехом. — Ага, — он пожимает плечами. — Вероятно. Макс на секунду задумывается. — Ты не звучишь так, будто тебе это важно. — А тебе было важно? — Шарль бросает вызов. — Ты шел на победу, а потом бросил. Макс медлит, его ладонь ложится на грудь Шарлю. Шарль не понимает, почему он пытается убедить его вернуться, когда сам все так резко бросил. — Я нашел кое-что более важное. Ответ висит на кончике его языка, слишком откровенный для тех, кто вновь встретился несколько дней назад, но между ними никогда не было ничего нормального. Они всегда были на грани, продолжая, и продолжая, и продолжая давить, беря желаемое вне зависимости от последствий. Шарль следовал за Максом всю свою жизнь, всегда на шаг позади, но всегда добираясь до него. И вот, наконец, он догнал его, как всегда догонял. — Может, я тоже нашел. Дыхание Макса слегка перехватывает. На его лице то же знакомое выражение — тоска. — Закончи сезон, Шарль. Мы все еще будем здесь, когда ты закончишь. — Правда? Макс улыбается ему. — Я любил тебя на протяжении двадцати лет, Шарль, и наконец ты мой. Я не совершу той же ошибки снова. Я тебя дождусь.

***

Забавно, что возвращение назад ощущается именно так, как Шарль и предполагал. Как только он уезжает под взмахи рукой Селин с отпечатком поцелуя Макса на щеке, к Шарлю возвращается то самое холодное одиночество. Он чувствует, что что-то важное ускользает сквозь пальцы, и ему страшно потерять лучшее, что случалось с ним. Но он обещал Максу. Ему нужно закончить сезон. Через пять месяцев он вернется, и больше никогда ему не потребуется уезжать. Он открывает дверь своей квартиры в Монако. Она холодная, темная, пустая, и что бы он ни делал, он не может прогнать этот холод под кожей. Это место ему даже не особо нравится. Он купил ее пару лет назад, когда одна из его девушек потребовала вид на море получше. Их отношения даже не длились достаточно долго, чтобы предполагать осесть где-то вместе, но Шарль все равно на это пошел. Стоя посреди пустой комнаты, озаренной светом от его трофейного шкафа, сверкающим в безжизненном доме, он думает: "Что я здесь делаю?" Но он дал обещание Максу.

***

Он на верхней ступени в Монце. Бьющемся сердце Феррари. Толпа скандирует его имя. Шарль бросает свой кубок за первое место на диван своей комнаты водителя сразу, как подиум кончается, и с нетерпением находит телефон. Там его ждет сообщение от Макса, с фотографией. Макс Ферстаппен Селин тобой очень гордится И все же ты слишком широко ехал на шестом повороте На фото Макс вместе с Селин сидят на диване и улыбаются в камеру. Селин с головы до ног в атрибутике Феррари, "Леклер" гордо значится на всей ее одежде, пока на Максе всего лишь скромная кепка Феррари с первым номером. У Шарля стискивает грудь. Раздается резкий стук в дверь, такой громкий, что Шарль вздрагивает и роняет телефон. — Шарль, ты здесь? Ты опаздываешь на пресс-конференцию. Шарль быстро поднимает телефон и игнорирует Сильвию, пока печатает ответ. Шарль Леклер Я скучаю Можно приехать к вам перед следующей гонкой? — Шарль! — Да, да, иду! Сильвия распахивает дверь раньше, чем у Шарля даже возможность появится. — Ты такой несобранный в этот викенд, — нетерпеливо говорит она, складывая руки на груди. — Быстрее, у нас полно дел. Его телефон вибрирует. Макс Ферстаппен Мы тоже скучаем. Приедешь завтра? Шарль улыбается своему телефону, уже печатая свое согласие. — Шарль! Он вздыхает, поднимая взгляд на Сильвию, убирает телефон в карман. — Я просто строю планы на завтра, — говорит он. — В календаре ничего не стоит, верно? Сильвия смотрит на него как на идиота. — Ты знаешь, что стоит, Шарль. Ты в Маранелло следующие три дня, затем в Риме на премьере фильма в четверг и пятницу. В субботу ты летишь в Лондон для съемки с Перони, потом в воскресенье ты должен вернуться в Маранелло на открытие нового здания на фабрике. Шарль перестает слушать, просто смотрит. Его телефон в кармане снова вибрирует. Какого хрена я здесь делаю? —...ты очень, очень занят, я не понимаю, почему ты считаешь, что можешь строить какие-то внезапные планы... Да к черту это обещание Максу. Почему, блять, он до сих пор здесь? — Сильвия. —...студия прислала темы для обсуждения, фильм не был хорошо принят, так что у тебя будет строгий список... — Сильвия. —...я думаю, что Феррари Стайл уже отправили костюм, так что отпишись из отеля... — Сильвия! Сильвия замолкает, глядя на него широко открытыми от удивления глазами. Шарль делает глубокий вдох, но в нем ни грамма сомнений. Он не знает, зачем вообще заставлял себя вернуться. — Я никуда из этого списка не поеду. Я ухожу. Он знает, что поступает правильно, потому что не чувствовал себя так же легко, с тех пор, как ехал по гравию к дому Макса и Селин. — Уходишь? Но ты не можешь уйти от своей пиар-активности, не смеши. Шарль трясет головой, уже отворачиваясь от нее, чтобы сложить свои ключи и кошелек в сумку вместе со свежими вещами. — Нет, я... я ухожу из Феррари. Я уезжаю. Сегодня вечером. Сейчас. Сильвия молчит, пока Шарль собирает все, что ему нужно, то есть практически ничего. Ничего его здесь уже не осталось. — Ты имеешь в виду, что это твой последний сезон? — озадаченно спрашивает она. — Я имею в виду, что это была моя последняя гонка. Я позвоню Фреду и скажу ему. — Ты... Шарль. Шарль! Он проходит мимо нее с сумкой на плече, оставив в комнате водителя свой кубок.

***

Шарль даже не останавливается в Монако по пути. Там тоже ничего его не осталось. Он искал что-то родное в городе, в котором вырос, но оставался ни с чем. Все, что ему нужно, уже живет в четырех стенах во французском захолустье. Солнце близится к горизонту, когда он подъезжает к переулку, гравий хрустит под колесами. Он по-прежнему в гоночном костюме, черт возьми, даже несмотря на то, что он нашел время остановиться и купить букет красных роз и круассан. На газоне стоит розовая детская машинка. Розовый детский и синий дорожный велосипед стоят у стены. С розами и круассаном в руке Шарль поднимает руку чтобы постучать в дверь.