Тишина

Следующий день начался без тренировок. Командование выделило время на анализ карт и отработку связи в штабном помещении. Гоуст прибыл первым. Он расстелил подробные схемы целевой зоны на большом столе, разложил маркеры, приготовил планшеты с данными разведки. Рикошет вошла тихо, как всегда. Она села на стул по другую сторону стола, максимально далеко от него. Она не сняла балаклаву, лишь откинула капюшон. Ее взгляд был направлен в окно, избегая прямого контакта. Гоуст не стал настаивать. Он начал доклад, голосом сухого профессионала, указывая на карте возможные снайперские точки, сектора обстрела, пути отхода. Он говорил четко, по делу. Она слушала молча, лишь изредка кивая, когда его предложения совпадали с её собственными мыслями. Затем он перешел к связи. Он предложил несколько уточнений в их протокол, сокращенные коды для частых ситуаций. Она молча приняла их, не предлагая ничего взамен. И тогда, закончив с официальной частью, Гоуст сделал паузу. Он отложил планшет и посмотрел на неё. Она почувствовала его взгляд, её глаза сузились в ожидании нового давления, новых вопросов. Но он сказал нечто совершенно иное. Его голос прозвучал тише, лишенный прежней жесткости. — В прошлый раз ты была права. Напряжение плеча. Я был слишком сконцентрирован на цели. Старая привычка. — Он слегка повернул правое плечо, как будто разминая его. — Шрам от старого ранения. Иногда даёт о себе знать, когда забываю контролировать осанку. Он не стал развивать тему. Не рассказал, где и как получил это ранение. Он просто констатировал факт. Уязвимость. Рикошет не ответила. Она смотрела на него, и в ее глазах мелькнуло нечто — не доверие, нет, до этого было еще далеко. Появилось легкое, настороженное любопытство. Она кивнула, почти незаметно, и снова отвернулась к карте. Они продолжили работу еще час. Острая стена между ними не рухнула, но это были первые шаги. Когда они закончили и она поднялась, чтобы уйти, Гоуст, не глядя на неё, произнес, изучая другую карту: — Твоя винтовка. AXMC с кастомным стволом. Укороченный для мобильности. Умное решение для городских условий. Она остановилась у двери, её рука уже лежала на ручке. Она обернулась и посмотрела на него. Её взгляд был не пустым и не враждебным, а оценивающим, профессиональным. Ты разбираешься. — Её голос все так же хрипел, но в нем не было прежней колкости. — У каждого свой инструмент. И свои шрамы от его использования. Она задержалась на секунду дольше, чем было необходимо, затем кивнула и вышла, закрыв за собой дверь беззвучно. Гоуст остался один в тишине кабинета. Он последовал совету Прайса. Он показал один из своих шрамов. И она заметила.

***

Ответ пришел глубокой ночью, когда база погрузилась в сон. Зашифрованное сообщение на защищенном терминале Гоуста не издало ни звука, лишь на экране замигал значок входящего файла. Он был один в своей временной комнате, приглушенный свет лампы отбрасывал длинные тени на стены. Файл открылся. В нем не было лишних слов, только сухие, выверенные данные, собранные из теневых медицинских журналов, закрытых отчетов и неподтвержденных свидетельств. Ханахаки. Болезнь выплевывания цветов. Гоуст читал медленно, его пальцы сжали край стола. Его рациональный ум, воспитанный на баллистике, тактике и химии, отказывался принимать то, что он видел. Это не была болезнь в привычном понимании. Не вирус, не бактерия, не генетическое отклонение. Происхождение: физическое проявление глубокой эмоциональной боли, тоски и подавленных чувств. Любовь настолько сильна и одновременно так безнадежна, что не может уместиться внутри человека и находит выход в такой форме. Он перечитал эту строчку несколько раз. Эмоциональная боль. Неразделенная любовь. Превращающаяся в физическую субстанцию. В цветы. В ядовитые ликорисы, растущие в легких, в горле, выходящие наружу с кровью и болью. Это звучало как бред, как сказка, как самый дурацкий миф. Но доказательства лежали перед ним в виде холодных, безличных данных. Изучалась симптоматика — прогрессирующий кашель, боль в груди, удушье, выделение лепестков и целых соцветий. Описывалось протекание болезни — от единичных лепестков до полного, смертельного удушения разросшимися корнями. Фактического лекарства нет. Человек либо справляется с недугом, либо нет. И самое шокирующее — статистика. Всего десять тысяч зафиксированных случаев по всему миру. Никаких расовых, половых, географических предпосылок. Единственный общий знаменатель — неразделенная любовь. Каждый случай старались фиксировать, но не предавать огласке, чтобы не сеять панику и не вызывать насмешек. Гоуст откинулся на спинку стула, сняв очки и проводя рукой по лицу под маской. Его мир, выстроенный на логике и фактах, дал ещё одну, на этот раз уже фундаментальную трещину. Война, смерть, предательство — все это укладывалось в его картину реальности. Но это… это было за гранью. Он думал. О её ледяном взгляде, о её абсолютной, безжалостной эффективности. О её истощенном теле, подавляющем приступы удушья. Он пытался совместить образ идеального солдата с трагическим, почти поэтическим проклятием неразделенной любви. Это не сходилось. Казалось невероятным, что где-то в её прошлом, под слоями брони и тренировок, существовал кто-то, кто вызвал в ней чувство такой силы, что оно буквально пожирало её изнутри. И этот кто-то не ответил ей взаимностью. Теперь он знал имя её демона. Знал природу её приговора. Но это знание не давало ответа на главный вопрос — что с этим делать? Как можно бороться с болезнью, у которой нет медицинского лечения? Он закрыл файл и стёр все следы его получения. Теперь он понимал её отстраненность, её ярость, её отчаяние. Она умирала. Она умирала из-за любви. И, судя по всему, она предпочла бы смерть в бою, чем такое признание. Гоуст сидел в тишине, и тяжесть этого знания давила на него сильнее любого боевого снаряжения. Он обладал информацией, которая была и ключом, и огромной ответственностью. Как использовать это знание, не сломав и без того хрупкое доверие, которое только начало прорастать? Ответа у него не было.