Любовь убийцы

План лежал передо мной, выверенный и прекрасный в своей чёрной симметрии. Я аккуратно, с каллиграфическим наслаждением, внёс последние штрихи в свой дневник. Четыре имени. Четыре ключа, которые должны были повернуть самый главный замок в жизни нашего дорогого куратора Куромаку. Не случайный набор, а тщательно подобранный аккорд, диссонанс которого должен был разорвать его привычный мир на части. Одна — его бывшая осведомительница, тайна, которую он думал, что похоронил. Другая — женщина, которой он когда-то дал алиби, солгав под присягой. Третий — родственник человека, чью судьбу Зануда когда-то исковеркал по неопытности. Четвёртый… для баланса, для лёгкой дымки неопределенности, чтобы никто не подумал, что это личное. В голове уже звучала музыка этого хаоса, и я с нетерпением ждал, чтобы начать дирижировать. Прежде чем уйти в ночь, я решил проверить своего котёнка. Он всё ещё спал, но его сон был тяжёлым, неестественным. Я прикоснулся тыльной стороной ладони к его лбу — кожа пылала сухим, жестоким жаром. Лихорадка. Вот как. Похоже, у моего Фиалки оказалась непереносимость к одному из компонентов того старого, доброго порошка. Возраст и непредвиденная реакция организма сыграли свою шутку. На секунду в глубине, под слоями цинизма и аморфной чёрной массы, которую я называю душой, что-то кольнуло. Нечто тупое и тёплое, отдалённо напоминающее… беспокойство? Смешно до слёз. Я погасил это чувство, как гашу окурок о подошву ботинка. Но мысль о том, что он может угаснуть, сгореть из-за моей же неосторожности, была неприятной, как фальшивая нота. Он был моей игрушкой. Моей собственностью. Моим проектом. И я не собирался позволить ему сломаться раньше времени. Я сходил на кухню, разогрел банку пресного куриного супа — ничего более изысканного на скорую руку не нашлось — и принёс ему. Разбудил. Он был слаб, веки отяжелели, но в мутной зелени его глаз всё так же тлело упрямство. — Выпей, — мягко скомандовал я, поднося ложку к его губам. — Тебе нужны силы. Не для дела. Для себя. Он попытался отмахнуться, слабый, беспомощный, но я настоял, кормя его с ложки, как беспомощного младенца. Было до странности приятно наблюдать, как этот вечно хмурый, подозрительный Детективчик покорно открывает рот. Пока он ел, медленно, с трудом глотая, я решил посеять ещё одно семя. — Знаешь, Пик, — начал я, голосом, полным фальшивой заботы, — эта работа буквально пожирает тебя изнутри. Посмотри на себя. Ты болен, ты измотан, ты… глубоко несчастен. Может, хватит? Уволься. Просто исчезни. Отдохни. Он покачал головой, кашлянув. Кашель разорвал его грудь. —Нет. Я… детектив. Это моё… — он замолк, ища слово. — Что? Призвание? — я едва сдержал хохот. — Призвание довело тебя до лихорадочного бреда на диване у главного психа города? — Ты… не подозреваемый, — он выдохнул, и в этом выдохе была не просто усталость, а надлом, трещина, доходящая до самого сердца. — Дело закрыли. — Именно поэтому — увольняйся, — я наклонился ближе, почти касаясь лбом его горячего лба, глядя вглубь его расширенных зрачков. — Останься. Здесь. Со мной. Тебе же тут в тысячу раз лучше, чем в твоей убогой квартирке-коптильне или в том участке, где тебя все считают отщепенцем? Он снова покачал головой, упёршись взглядом в узоры на одеяле. Упрямый, глупый, прекрасный котёнок. Прямо вот вообще ни в какую. Это раздражало, но и заставляло кровь бежать быстрее. Сломать такую волю — наслаждение, с которым ничто не сравнится. Я убрал тарелку, дал ему воды и сильнодействующее жаропонижающее. Он снова погрузился в тяжёлый, лихорадочный сон, бормоча что-то несвязное о делах и уликах. Я постоял над ним ещё мгновение, наблюдая, как под тонкой кожей век бегут сны. Затем натянул тёмную, неброскую куртку, поправил перчатки и растворился в ночи. Она ждала, тёплая и влажная, полная обещаний. Работа заняла несколько часов. Она была… техничной. Без моего обычного пафоса, без театральных жестов и фирменных автографов. Только чистая, холодная необходимость. Четыре точки на карте. Четыре визита. Анастасия Барсукова жила в тихой «хрущёвке» на окраине. Бывшая осведомительница, думала, что спряталась. Я вошёл через балконную дверь, которую она вечно забывала закрывать на щеколду. Она спала. Я присел на край кровати, наблюдая за её ровным дыханием. Потом положил ладонь ей на рот. Она проснулась мгновенно, глаза, полные животного ужаса, расширились, выхватывая из темноты моё лицо. В них не было понимания, только чистый, неразбавленный инстинкт. Я прижал её сильнее. Она пыталась вырваться, её тело билось в немой агонии. Я смотрел, как жизнь уходит из её глаз. Сначала паника, потом осознание, затем — медленное, неотвратимое угасание. Свет в них померк, как перегоревшая лампочка. Остались лишь стеклянные, пустые шары. Я поправил прядь волос на её лбу и исчез. Наталья Борисовна, та самая, чьё алиби спасло когда-то Куромаку карьеру, а невиновному сломало жизнь, жила одна в доме с садом. Пожилая, строгая женщина. Она услышала меня, спускаясь вниз с кружкой в руках, чтобы выпить чаю. —Кто здесь? — спросила она, и в её голосе был страх, но и достоинство. Я вышел из тени.Она отшатнулась, узнав меня. Не по фотографии, а по чему-то другому, более глубокому. —Он… он вас прислал? — прошептала она. Я не стал отвечать.Её смерть была быстрой. Удар между рёбер, точный и безболезненный. Она осела на пол, а я поймал падающую кружку, чтобы шум не разбудил соседей. Её глаза, умные и пронзительные, смотрели куда-то вдаль, уже не видя меня. В них застыло не удивление, а странное, горькое понимание, будто она всегда ждала этого визита. Жизнь ушла из них тихо, как уходит воздух из проколотого шарика. Анна Безрукова была молода и полна жизни, даже в два часа ночи. Она возвращалась из ночного клуба, каблуки отчётливо стучали по асфальту пустой улицы. Родственница. Ни в чём не виновата, кроме родства с тем, кого Зануда когда-то погубил. Я ждал её в арке. Она увидела меня, ускорила шаг, потом побежала. Сердце колотилось у неё в горле, я почти слышал его стук. Догнать её было легко. Она вскрикнула, когда я прижал её к холодной стене. Её глаза были полны слёз. Она что-то бормотала: «Пожалуйста, нет, я ничего…» Я приложил палец к её губам, заставив замолчать. И наблюдал. Наблюдал, как юный, дикий страх в её взгляде сменяется непониманием, потом мольбой, и наконец — пустотой. Дыхание остановилось, тело обмякло. Я поддержал его, прежде чем оно упало, и аккуратно уложил на землю. Жизнь, такая яркая и громкая, покинула её бесшумно. Артём Мармыхин. Симметрия. Сбивающий со следа элемент. Он был просто несчастным парнем с долгами. Я нашёл его в подъезде его же дома, где он пытался скрыться от кредиторов. Пьяный, испуганный. Он даже не успел понять, что происходит. Его смерть была мгновенной, малозаметным штрихом на полотне ночи. Его глаза, мутные от алкоголя, не успели отразить ничего, кроме внезапной физической боли, и тут же потухли. Я вернулся под утро, когда ночь начинала разбавляться первым, грязновато-серым светом. Я был спокоен. Пуст. Работа была сделана. Зашёл в спальню. Пик спал, его дыхание стало ровнее и глубже, лоб — прохладным и влажным. Жар отступил, лекарство и его собственное упрямое тело сделали своё дело. Я быстро разделась, смыла с себя запах ночи, чужих страхов и смерти, и лёг рядом с ним, притворившись спящим. Притворившись тем, кем я не был. Тем, кем он хотел меня видеть. Через пару часов его сотовый разорвал тишину истеричным трезвоном. Я сделал вид, что просыпаюсь, потянулся и посмотрел на него с наигранным удивлением и лёгкой досадой. — Что случилось, котёнок? Опять твои бандиты? Он сидел на кровати, смотря на экран телефона с таким выражением лица, будто видел призрак. Его кожа была пепельно-серой. — Четыре… четыры тела. За ночь. В разных частях города, — он поднял на меня взгляд, в котором читался леденящий ужас и… крошечная, дрожащая надежда. Надежда, что это кошмар, что это не я. — Ты… ты же тут был? Всю ночь? — Конечно, был, — я зевнул, обнимая его и притягивая к себе, чувствуя, как его тело вздрагивает. — Проспал всю ночь, как убитый. А ты ворочался и пыхтел. Наверное, болезнь так действует. Или кошмары. Он позволил притянуть себя, его мышцы были напряжены до дрожи. Он не верил. Где-то в глубине, в тех его детективных инстинктах, которые не смогла убить даже лихорадка, тлела ядовитая искра подозрения. Но он подавил её. Затушил всем своим существом. Ему так отчаянно хотелось верить, что эта ночь — с супом, заботой и моим присутствием — была настоящей, а та, кровавая, лишь дурным сном. Он прижался ко мне лбом, ища утешения и тепла в том, кто принёс в его мир холод. А я смотрел в потолок, с лёгкой, беззвучной улыбкой. План был запущен. Теперь у Куромаку будут другие заботы. А мой котёнок… он сделал свой выбор. Он предпочёл поверить в ложь, потому что правда была слишком невыносима. И это значило, что он всё ближе к тому, чтобы полностью мне принадлежать. На этот раз я позабочусь о том, чтобы его увольнение стало его собственным, осознанным решением. Решением в мою пользу. Заходим в мой тг канал там части выходят на 1 или 3 дня раньше! https://t.me/Peak_and_Joker_porn/28