Колокола без языка

Три недели после того, как небо над Лондоном раскололось и упало на землю.Снег выпал грязный, перемешанный с пеплом, который всё ещё летел с ветром из столицы. Деревня стояла в низине, будто пряталась. Дома католиков-рекьюзантов, тайные часовни в чердаках, скрытые ходы под полами. Теперь всё это горело. Майор Томас Бишоп сидел на сером жеребце у околицы и смотрел, как его люди работают. Работали быстро и весело, будто на жатве.Сначала выволокли мужчин. Двенадцать человек. Кто в рубахе, кто босой. Один старик всё пытался читать "Ave Maria" на латыни, пока ему не выбили зубы прикладами. Их поставили в ряд у старого дуба, на котором уже висели трое: два священника-иезуита и хозяин дома. Висели низко, ноги почти касались земли, и всё дёргались, будто танцевали под неслышную музыку. Женщин вывели позже. Их было семеро. Молодая вдова с ребёнком на руках кричала так, что голос сорвался в хрип. Её ребёнка отняли и швырнули в огонь горящего сарая. Крики стали тоньше, потом пропали. Солдаты смеялись. Один рядовой, рыжий, с веснушками, подтаскивал табуретки, стулья, даже старую бочку из-под эля. — Выбирай, майор! Кому какая понравится! — крикнул он и пнул табуретку ногой. Бишоп не ответил. Он просто поднял свиток — бумага была грязная, края обожжены, будто вырвана из пепла Лондона.Голос его был ровный, без крика. Он читал, как читают приговор на плацу: — Во имя Бога и народа Англии. За соучастие в убийстве Его Величества короля Якова Первого, принца Генриха, лордов духовных и светских, и тысяч невинных душ Лондона. За измену короне. За папистский заговор против истинной веры. Приговариваются к повешению без права исповеди. Да смилуется Господь над их душами, если сумеет их найти. Он свернул свиток и кивнул. Петли легли на шеи. Табуретки выбили. Женщины падали тяжелее мужчин. Одна из них — высокая, с чёрными волосами — успела плюнуть в лицо солдату. Тот вытерся рукавом и заржал: — Горячая сучка, даже мёртвая будет дёргаться! Тела раскачивались. Снег падал на лица, таял от крови и сразу замерзал коркой. Из разинутых ртов вырывался пар, пока не перестал. Смрад стоял невыносимый: горелая солома, порох от мушкетов, кровь, дерьмо, страх. Всё смешалось в один густой дух смерти. Бишоп смотрел на виселицу и видел другое.Он видел свою жену Элизабет, которая пошла в тот день к портному. Он видел дочь Мэри, которой было семь, и она просила купить ей сладкий пирожок. Он видел, как их нашёл потом — в реке, среди досок и трупов, лица обуглены до костей. Он не плакал тогда. Не плакал и сейчас.Один из капитанов подошёл, вытирая саблю о полу католички. — Всё, майор. Дома дотла. Детей — в огонь. Никто не ушёл. Бишоп кивнул. Голос его был тих, но все услышали. —Хорошо. Моя семья отомщена. А теперь — седлайте коней. У нас ещё дела. В Ланкашире ждут. В Йоркшире ждут. По всей Англии ждут. Он повернул коня. Снег хрустел под копытами. За спиной качались тела, как колокола без языка.И ни один из них не зазвонил.