Если я останусь — я разрушу тебя

Шрауд падает на землю слишком медленно. Будто мир пытается задержать этот момент, растянуть, не дать ему случиться. Время становится густым, вязким, как сироп, скользящий по стеклу. Слишком величественно для того, кто не заслуживал даже мгновения тишины. Лезвие в моей руке ещё дрожит — будто не от удара, а от отголоска решения, которое мне придётся носить в себе вечно. Его глаза широко раскрыты — в них не страх, не то удивление, которым встречают смерть. Его последний выдох растворяется в воздухе, словно город втягивает его в свои трещины. Тело оседает на асфальт — потрескавшийся, прожжённый, отзывающийся глухим эхом, будто сам город стонет от нового шрама. Город жрет его — как и все, что я позволяю ему сожрать. И тогда внутри меня раздается хриплый смешок. Вот так. Один. Готов. Ты чувствуешь это? Чувствуешь, как легко? Еще шаг — и ты станешь тем, кто действительно сильнее. Тем, кто не дрожит ради жалких людей. Они все — мусор. Все, кроме одного… и он тоже падет. Ты заставишь его. Я стираю кровь с пальцев. Она обжигающе тёплая, почти интимная. Слишком реальная на фоне города, который давно перестал быть настоящим. Город вокруг — словно исполинская рана, разорванная на ветру. Здания стоят перекошенные, как будто согнутые под тяжестью собственного страха. Кабели над головой дрожат, искрят, свисают, будто нервы огромного металлического организма. Фасады домов переливаются отражениями огня, и эти отражения стекают по стеклу, будто жидкое золото, соскальзывающее с полупрозрачной кожи. Взрывы вдалеке похожи на биение гигантского сердца — неритмичное, подёрнутое болью. Где-то скрипит металлическая конструкция, словно стонет от тяжести мира. Запах — тяжёлый, насыщенный дымом, гарью, раскалённым пластиком… и чем-то ещё. Тем, что обычно чувствуют только те, кто стоит слишком близко к линии разрушения. Небо над головой — низкое, давящее, будто опустилось, чтобы лучше рассмотреть мой грех. Серо-чернильное, с прожилками хаоса, как в старой рентгеновской плёнке, где на снимке видно что-то лишнее, что-то зловещее. И именно в этот расколотый, дрожащий мир появляется он. Роберт. Он выходит из дыма так, будто сам дым расступается перед ним — не потому что он герой, а потому что он единственный человек, который ещё верит, что свет существует. Его силуэт сначала колеблется в мареве жара. Потом становится чётче — плечи чуть опущены от усталости, но спина всё ещё прямая. Шаги тяжёлые, но уверенные. Как будто он идёт не по разрушенному городу, а по собственной памяти, в которой я всё ещё не потеряна. Рубашка на плече разорвана, ткань обуглена и пахнет гарью. Под разрывом — синяк, как синяя вспышка боли под кожей. Он дышит тяжело, но когда видит меня — в его дыхании появляется ритм. Цель. Желание докричаться до той части меня, которую я уже похоронила. — Визи… — он произносит моё имя так осторожно, будто боится, что я исчезну, если он скажет громче. — Не делай этого. Пожалуйста. Его «пожалуйста» — это не просьба. Это молитва. И эта молитва ранит меня сильнее, чем любое оружие. Добрая часть меня — маленькая, дрожащая, упрямая — поднимает голову, будто слышит зов. Он переживает… за меня. Но тут же, как тень от пламени, вспыхивает другой голос. Грубый, хищный и ядовитый. Слышишь? Он умоляет. Как жалко. Он пришел не за тобой. Он пришёл вымыть свою совесть, спасти свою жалкую веру в добро. Любит он Блейзер. Всегда любил её. Ты — вариант. Запасной путь. — Роберт… — мой голос хрипнет. — Поздно. — Нет, — он делает ещё один шаг — шаг человека, который больше боится потерять, чем умереть. — Ты не такая. Я знаю тебя. Я видел, какой ты можешь быть. Он видел ту, кого хотел приручить. Трофей. Проект. Идею о спасении. Ты — не человек в его глазах. Ты — риск, который он не расчитал. Я сжимаю зубы. Так сильно, что слышу треск. Смешно. Грустно. Глупо. Добрая часть хочет протянуть к нему руку. Злая — хочет схватить его за горло и заставить замолчать. Шагни к нему. Я умоляю. Но только для того, чтобы вырвать ему гребаное сердце, если он снова солжёт. — Роберт, я… — слова царапают горло, как ржавые когти. Скажи ему правду. Скажи, что без него ты тонешь. И смотри, как он отвернётся. Как все отвернулись бы. Но он не отступает. Он подходит ближе, и теперь я вижу всё: тонкие морщинки возле глаз, пыль на ресницах, слегка дрожащие пальцы, где-то внутри которых — не сила, а страх потерять. Его волосы потемнели, слиплись от пота и копоти. Одна прядь упала на лоб, режет линию взгляда пополам. На щеке отпечаток ладони — грязный, размазанный жест борьбы: он вытирал кровь или слёзы? Я не знаю. Боюсь знать. Глаза… Карие, с рыжими отблесками огня. Такие живые, будто весь город вымер, а внутри него ещё остаётся пульс. Он смотрит прямо в меня. Не на мой силуэт. Не на силу вокруг меня. В меня — как будто за всеми слоями он всё ещё видит человека. — Ты для меня важна, — говорит он тихо, и это «важна» падает мне на кожу как горячий пепел. — Больше, чем ты думаешь. Тепло ладони на моей коже. Шепот, от которого перехватило дыхание. Пот на его груди. Губы, скользящие по моей шее — не настоящие, а созданные ночью, во снах, где Роберт тянулся ко мне так, как в жизни не смел бы. Сны, где мое имя звучало иначе — не как просьба остановится, а как стон. Сны, от которых я просыпалась с дрожью в бедрах. Вот оно. Вот почему ты слабнешь. Эти сны — цепи. Ты сама ковала их, ночь за ночью, пока он блуждал в твоей голове. Ты мечтала о нем. Представляла, как он касается тебя. Ты вспоминала эти сны, когда его предавала? Тень гладит мои воспоминания ледяными когтями. Я стискиваю зубы так, что почти ощущаю вкус крови. В груди — ломота. Глухая, глубокая, тянущая. Как будто там проросли корни чего-то живого и их рвут по одному. Его слова ложь. Он говорит это каждой сломанной душе, которую хочет подлатать. Он спаситель, любит чувствовать себя нужным. Спроси его: где он был, когда ты ломалась? Почему не пришел раньше? — Роберт… — я закрываю глаза, будто это поможет. — Я люблю тебя. Ты лишь придумала это. Ты жадно создала себе ложь, в которой он принадлежит тебе. Он выбрал ту, что была ярче, чище, смелее. Тишина. Оглушительная. Он даже дышать перестаёт. Потом делает шаг — медленный, как будто мир замедляется вместе с ним. Его рука тянется ко мне. Его глаза — слишком честные. Слишком близкие. — Тогда останься. Со мной. И эти слова — как удар по открытой ране. Он искренен. Я чувствую это. Я знаю это. Остаться? С ним? Чтобы ты смотрела, как он выбирает Блейзер раз за разом? Ха. Скажи «да». И смотри, как умрешь рядом с ним — медленнее, чем от любого оружия. — Я не могу быть с тобой, — шепчу я. — Я слишком далеко зашла. Тень мурлычит от удовольствия. Правильно. Скажи ему, что он опоздал. Я отступаю. Он — приближается. — Визи, прошу… — его голос ломается, в нём нет геройства, только человек. — Не оставляй меня. И это убивает меня сильнее, чем любая рана. Потому что я хочу. Хочу до безумия. Но город рушится. А со мной рухнет он. — Если я останусь рядом… я разрушу тебя. Да. Разрушь. И насладись этим. Ты ведь умеешь это лучше всего. Он качает головой. — Нет. Ты сильнее тьмы. Я знаю. А я улыбаюсь. Грустно. Освобождающе. И в эту секунду город будто замирает, стараясь прислушаться к моему ответу. Огонь на крышах колышется медленнее. Дым ложится ближе к земле, стелется по тротуарам тяжелым туманом. Горящие остовы машин потрескивают — тихо, сухо, будто шепчут что-то древнее о том, что каждое разрушение уже было когда-то. Воздух вибрирует от сирен вдалеке. Но здесь, между нами, тишина. Такая плотная, что ее можно потрогать ладонью. — Тогда ты не знаешь меня вовсе. Мой шёпот оставляет в воздухе след, как нож на тонком льду. И прежде чем его ладонь успевает коснуться моей кожи, я ухожу — проваливаюсь в тень, как в глубокую воду. Оставляя его одного. Посреди разорванного города. С рукой, вытянутой в пустоту. С глазами, в которых ломается весь мир. Он хотел спасти меня. И я хотела быть спасённой. Но тень выбрала сама. И я… …пошла за ней.