Цыганочка

Комната была погружена в полумрак, нарушаемый только синевой уличной неоновой вывески за окном. Му Цин полулежал на подушках, его строгий профиль смягчился в тени. Цинсюань устроился рядом, почти нависая над ним, с хитрой ухмылкой. В его пальцах изящно вращался вейп, корпус которого переливался перламутром. — Говорю же, попробуй. Со вкусом личи, — его голос был соблазнительно тих, почти шепот. — Не вредничай. Му Цин фыркнул, но взгляд его не отрывался от блестящего устройства. Он ненавидел эту слащавость, эту легкомысленность, которую олицетворял собой Ши Цинсюань. И все же его тянуло к этому пламени, как мотылька. — Дурак, — буркнул он, но уже взял вейп из протянутых пальцев. Его губы сомкнулись на мундштуке, он сделал неглубокую затяжку. Прохладный дым с непривычно ярким, почти конфетным вкусом личи заполнил рот. Он задержал его, чувствуя, как щиплет горло. Цинсюань наблюдал за ним с обожанием и вожделением. Он видел, как кадык Му Цина качнулся, как его веки чуть дрогнули. — Нравится? — прошептал он, приближая свое лицо так, что их носы почти соприкоснулись. Вместо ответа Му Цин выдохнул облачко. Прозрачно-белая дымка окутала их лица, создавая мимолетную завесу. И в этот момент Цинсюань закрыл расстояние. Его губы прижались к губам Му Цина. Это был не просто поцелуй. Это было вторжение, требование, разделение. Му Цин ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в его шелковистые волосы. И тогда началось самое интимное. Цинсюань кончиком языка ловко поймал остатки дыма из его рта, втягивая их в себя с тихим, довольным вздохом. Он не отпускал его губы, делясь теперь уже общим, согретым их дыханием дымом. Тот самый вкус личи — сладкий, экзотический, пьянящий — теперь был на двоих, перемешанный со вкусом друг друга. Они передавали дым туда и обратно, изо рта в рот, в горячем, влажном поцелуе, который становился все более жадным и неуемным. Каждое облачко было молчаливым признанием, каждое соприкосновение языков — обещанием. Сладкий привкус вейпа смешался со знакомым соленым вкусом кожи, создавая новый, опьяняющий коктейль, принадлежащий только им. Му Цин больше не хотел делиться. Тот первый, экспериментальный поцелуй с дымом перерос в нечто жадное и требовательное. В один резкий, плавный момент он перевернул их, прижав Ши Цинсюаня к мягкому ковру, загораживая собой мерцающий неон за окном. Теперь он был сверху. Доминировал. Контролировал. — Замолчи, — его голос был низким и хриплым, когда он вырвал мундштук вейпа из пальцев Цинсюаня. Тот лишь облизнул губы, сладко запрокинув голову, сдаваясь без боя. Его глаза блестели в полумраке, полные вызова и ожидания. Му Цин затянулся глубоко, держа взгляд прикованным к распахнутым, влажным от поцелуя губам. Он видел, как зрачки Цинсюаня расширяются, предвкушая. Он наклонился, но не для поцелуя. Он просто приоткрыл свои губы и выпустил плотную, прохладную струю дыма прямо на лицо Ши Цинсюаня. Тот зажмурился с тихим стоном, вдыхая аромат личи с их общим дыханием. Это было унизительно и невероятно возбуждающе. Затем Му Цин, наконец, прижался ртом к его рту, но не для нежности. Он вдохнул в него весь оставшийся в легких дым — долгим, непрерывным потоком. Цинсюань жадно глотал его, грудь его вздымалась, пальцы впились в плечи Му Цина, пытаясь притянуть его ближе, растворить в себе. Дым стал их общей плотью, их кровью. Сладкий привкус личи казался теперь не конфетным, а терпким, плотным, как спелый плод, который вот-вот лопнет. Му Цин оторвался, чтобы снова затянуться, его движения были резкими, почти злыми. Он ненавидел эту власть, которую Ши Цинсюань имел над ним, эту способность заставлять его терять контроль. И он мстил за это вот так — своей властью сейчас. Новый поцелуй был еще глубже. Он не просто передавал дым. Он делился им, заставляя Цинсюаня чувствовать каждый грамм этого пара в своих легких, на своем языке. Их языки сплетались в дымном танце, проникая, отступая, снова находя друг друга. Дым выходил из уголков их ртов, смешиваясь с прерывистым дыханием, создавая вокруг них ореол блаженства и порока. Му Цин одной рукой прижал запястье Цинсюаня к полу, вторая упрямо держала вейп. Механизм их тел работал в унисон: глубокая затяжка — горячий, влажный выдох в открытый, ждущий рот — тихий, задыхающийся стон. Снова и снова. Весь мир сузился до этого цикла: прохлада дыма и жар кожи, сладость личи и соленый вкус пота на шее, безмолвный приказ в глазах Му Цина и полная, трепетная капитуляция в ответном взгляде Ши Цинсюаня. Вейп с глухим стуком выскользнул из пальцев Ши Цинсюаня и упал на ковер. Но Му Цин был быстрее. Он подхватил его, и пока его губы все еще были прижаты к губам Цинсюаня, его большой палец нашел кнопку. Раздался тихий щелчок. Он сделал глубокую, медленную затяжку. Дым с вкусом личи, уже ставший таким знакомым, наполнил его легкие. В этот раз он почувствовал не прохладу, а жар, исходящий от тела Ши Цинсюаня. Этот жар был огнем, а дым — топливом. Му Цин оторвался от его губ. Его собственное тело, как всегда, было прохладным, и он чувствовал, как Ши Цинсюань вздрагивает от этого контраста, когда их кожа соприкоснулась. Он держал дым, смотря в его распахнутые, полные желания глаза. Затем он выдохнул. Плотная струя пара окутала лицо Ши Цинсюаня, заставив его зажмуриться с тихим стоном. Он вдыхал этот дым, этот сладкий призрак, смешанный с близостью Му Цина. — Дыши, — приказал Му Цин, его голос был низким и не допускающим возражений. Он снова затянулся, коротко и резко, и снова приник к его губам. Но теперь это была не просто передача дыма. Это было ритуальное кормление. Он впускал дым в его рот порциями, заставляя Ши Цинсюаня глотать его между поцелуями, между прерывистыми вздохами. Тот был податлив и жаден, его горячие ладони скользнули по прохладной спине Му Цина, пытаясь согреть, пытаясь впитать в себя его холодность. Му Цин двинулся ниже. Его губы, влажные и холодные от дыма, коснулись горячей кожи его шеи. Ши Цинсюань вздрогнул и выгнулся, тихо стоная. Му Цин продолжал свой путь, оставляя легкие, влажные следы по линии ключицы, вниз, к грудной клетке. Каждое его прикосновение было подобно льду на раскаленной коже, и Ши Цинсюань плавился под ним, его тело извивалось в немом крике. Рука Му Цина потянулась к пряжке ремня Цинсюаня. Молния расстегнулась с громким, вызывающим шепотом в тишине комнаты. Он отстранился, чтобы снова затянуться вейпом. Теперь дым казался еще слаще, еще гуще. Он наклонился, и его губы, зажавшие мундштук, нашли губы Цинсюаня в последнем, долгом поцелуе, передавая не только дым, но и само обещание того, что будет дальше. Белый пар вырвался из уголков их ртов, когда Му Цин наконец отпустил вейп, и он снова упал на ковер. Теперь между ними не было ничего — ни дыма, ни одежды, только прохладная, уверенная плоть Му Цина и отвечающий ей всепоглощающий жар Цинсюаня. Падение началось.