Фишер

      Снег хрустит под моими ботинками. Твой палец направлен на меня — тебя никогда не учили манерам; ты никогда не мог понять всё невежество в этом жесте. И причину, по которой братья — это самые близкие друг другу люди, — ты точно так же пропускал мимо своих ушей. В твоём искаженном понимании было нормой окружать родную кровь толпой, отпускать последние нелестные высказывания в её сторону, заставлять своё стадо идти по твоим стопам.       А я лишь сжимал подростковые ладони в кулак, вместе с этим сжимая всё омерзение и озлобленность к твоим указам. Попытки вернуть тебе это бумерангом заканчивались струёй крови по моему лицу, ноющей болью в области рёбер и твоей усмешкой сверху. Сердце кололо ещё сильнее, кровь приливала к мозгу в разы больше, когда приходило осознание, что ты и пальцем ко мне не прикасался в эти моменты.              Прятался за стеной, натравляя на меня своих псин. С высокомерной улыбкой подходя ко мне — сжимал кулак на затылке, анализируя ущерб на сей раз, дабы придумать более правдоподобную историю моему истёсанному в хлам виду. К сожалению, мы не в тупом турецком кино, чтобы падение с лестницы могло так изуродовать человеческое лицо. И это ещё не заглядывая под одежду.       Тошнота поступала каждый раз, когда нас сравнивали. Ненависть к понятию «брат-близнец» стала моим приобретённым инстинктом ещё в раннем детстве и прогрессировала с каждым днём. Я не мог ненавидеть своё лицо, я не мог презирать своё тело, я не мог ощущать омерзение при взгляде на себя в зеркало, но всё это имело закреплённое место в моём отбитом мозгу, ведь мы с тобой — две капли воды. Я не мог без животного отвращения взглянуть на тебя. Я не мог смотреть на своё отражение, не прикрывая лицо ободранными до крови ладонями.       Я отрицал каждую схожую деталь в нас. Мы — не одно и то же. И с каждым годом ты это доказывал. Твоя псиная стая становилась больше, количество ссадин на моём теле увеличивалось так же, как и увеличивалось моё отрицание нашей родственности.       Мысленный поток уносит меня в комнату, в которой мы смотрим друг другу в глаза. Позади тебя нет той стены, за которую ты вечно прятался. Нас больше не отгораживают твои верные сторонники. Наконец-то я могу взглянуть на тебя двумя глазами. Посмотреть прямо в твои — когда-то родные, чем-то связанные с моими. В них нет той усмешки, гордость больше не выливается из них. Кажется, инстинкты таки у людей существуют.       Правая рука проскользнула под брюки.       Цепь срывается с моей шеи — наконец-то я чувствую твою кожу под своими руками, а не наоборот. Раньше это могло вызвать у меня рвотный рефлекс, мне бы захотелось содрать с руки кожу, мочалкой докрасна отмывать своё тело от этой грязи. Но в данный момент эти чувства перекрывались одним желанием, что копилось и росло во мне все эти годы, — возмездием.       Кусок ткани с твоей футболки был отодран, теперь он покоится на твоих запястьях, грубо прижимая их друг к другу. Твоя дрожь начала колоть моё тело, передавая по нему до боли приятные мурашки. Страх, что наполнил твои глаза, отдавал жаром.       Смотри им на меня дольше. Передавай его мне больше. Да, это твоя первая плата.       Холодные пальцы коснулись органа.       Первый надрез вдоль запястья доказал, что из твоего рта можно услышать что-то кроме высокомерных насмешек. Провожу медленнее, надавливая больше, делая глубже — и я убеждаюсь, что ты можешь о чём-то меня просить. Собираю густую слюну у себя во рту, щедро выплёвывая её в твою рану — мои два пальца растирают её в тебе, смешивают с твоей слабостью, после чего отправляются прямиком тебе в рот.       Ты почувствуешь, насколько ты омерзителен на вкус. Ощутишь единственное желание — выплюнуть себя. Но я тебе не позволю этого сделать. Набираю твою сущность в руку, выливая тебе в рот. Нет, ты не откроешь его, чтобы отчистить. Ты проглотишь всё, даже со своим рвотным позывом.       Твоё тело и впрямь красиво. Хочется к нему прикасаться больше, особенно здесь — и я провожу лезвием по твоему ребру. И здесь — один из сосков был ласково откручен. Ты упиваешься своей солёной жидкостью, что неустанно течёт из твоих глаз.       А я упиваюсь твоим внешним видом. Наконец-то он мне стал усладен. Я могу смотреть на тебя без отвращения — и я счастлив. Но проведу своими отращёнными ногтями прямо по твоей шее, оставляя на ней красные подтёки — так-то лучше. Помню, как за них мне прилетело в глаз раз-другой. Но, надеюсь, сейчас они понравились тебе больше.       Левая рука сжала простынь до боли в фалангах.       А твоё лицо... твоё лицо.. как же я его ненавидел. Видя на нём эту блядскую улыбку, я каждый раз надеялся, чтобы углы твоего рта порвались. И как я рад, что мечты имеют свойство сбываться. Растерзать его собственными руками, впитывая каждый твой крик, похожий на сбивчивые мольбы остановиться, — лучшего желания у меня и быть не могло.                     И, к счастью, даже после этого ты мог невнятно, но выговаривать слова. Что ж, навык нужно не убивать, а разрабатывать — давай помогу. Расстёгиваю кожаный ремень на брюках — хоть какая-то вещь, оставшаяся от отца, наконец пригодилась. Твоё брюхо мне стало жалко марать таким безвкусием, пришлось немного напрячься — повернуть тебя спиной. Но я забочусь не только о твоём умении внятно выговаривать слова, но и поддержу навык счёта.       Задача проста: посчитать, сколько хлыстов было нанесено по твоей спине.       Звук грубых хлопков заполнили комнату. А вид твоей покрасневшей спины — моё зрение. Твои руки сжимались с каждым ударом все больше, кажется, ногти впились в ладони, пуская струи крови. Ты уже не мог выгибаться в спине — каждое движение ею вызывало невыносимое жжение, что огнём распространилось по всему телу. По твоему лбу потёк пот, смешавшийся с твоей слабостью. Сила с каждым ударом возрастала. Вместе с болью я передавал тебе свою ненависть, вмешанную в скопившуюся за годы злобу. В этот момент наши чувства поменялись местами, наши позиции необратимо стали противоположными.       Истёсанная спина кричала кровью. Взглянув на её цвет можно было бы предположить, что тебя поместили в самую жаркую парную и заставили просидеть в ней сутки, поддерживая в ней постоянную температуру, при которой, как говорят, можно свариться заживо. Я был бы не против и этого варианта твоей платы. Поместить тебя в место, где кислород за гранью возможного. Ты научишься дышать порами, лишь бы к остаткам минут приручить иллюзию продолжительности времени.       И даже с этой задачей ты не справился.       Мой темп ускорился.       Я слизываю твоё поступившее унижение со спины. Всё, до единой капли. В процессе чего мои пальцы впивались в твою поясницу. Они ощущают каждое изменение в положении твоего тела, словно электрический провод пропускают через себя всю твою дрожь от прикосновений моего языка, пуская её мне в мозг. В сердце, а оно, как центр организма, — распространяет её по всему моему телу. Мои глаза закатываются, зубы сами по себе прикусывают твои окровавленные полосы — слышится истошный вопль, что лишь заставляет челюсть сильнее сжаться на твоих ранах.       Сжимаю руку на твоём затылке, поднимая голову с пола, чуть опрокидывая назад. Твоих сил недостаточно, чтобы сопротивляться, но их хватает для этого умоляющего, слезливого взгляда. Двумя пальцами раскрываю рот — над ним высовывается мой язык, с которого неторопливо, будто бы в замедленном времени стекает слюна, перемешанная с твоим позором. Тонкой струйкой попадает тебе в гортань. Давишься.       Ещё. Давись. Пальцы норовят достать до дна твоей гортани, пролезая всё глубже. Давись. Больше.       А я давлюсь твоим внешним видом подо мной. Каждое, даже самое лёгкое моё касание к твоему истёсанному телу заставляет его поменять своё положение почти во всех своих частях. Надавливая, провожу ногтём по одной из красных линий на спине — скулишь, извиваясь. Округлыми движениями вожу по месту, где, до недавнего времени, был твой сосок — выгибаешься в пояснице.       Раз.       Ты всегда был перфекционистом. Потому если оставил фингал под одним моим глазом — оставлял и под вторым. Набил мне синяк на одной руке — набивал и на второй. Одинаково больные, одинаково большие. Я не люблю тебя, но толику уважения таки надо проявить: отрезается второй сосок.       Твоя ненависть к "голубым" каждый раз отыгрывалась на мне. Мои волосы.. ах... я отращивал их, дабы иметь хоть что-то, по чему нас не будут с тобой путать внешне. Ты безжалостно отрезал их. Таскал меня за них. Я осквернял твою чистую натуру своим внешним видом. Я был твоим позором. Я — причина насмешек над тобой.       И сейчас я стану тобой.       Два.       Ты до крови натёр свои запястья, пытаясь разорвать ткань, что сковывала их. Своими извиваниями по полу спиной занёс себе в раны бактерии, что побудят образование гноя. Не волнуйся, и эту часть себя ты попробуешь.       Твой низ уже давно был оголён, это запустило новую волну жалости в твоем сознании. Попытки прикрыться ногами? Не стоит, не поможет. За щиколотки ноги привязаны к торчащим из пола балкам. Безнадежно дёргаешь ими, возможно, надеешься вырваться, но кровь к ступням уже перестала поступать.       То, чем ты мне так неустанно хвастался и угрожал все эти годы, оказалось самым нищим и жалким, что я видел в своей жизни. Он лишь стал доказательством отсутствия характера в тебе. А то, что ты показывал до этого, — обрело маску притворства.       Не успел ещё обрезать. Или побоялся? В любом случае я помогу тебе с этим, отрезав лишнюю кожицу. Впервые я проявил осторожность и нежность к тебе за весь процесс.       А ты за годы не смог это сделать.       Но это была разовая нежность. Чтобы помочь впервые почувствовать себя невинным, придётся вложить всю свою чувственность и эмоции к тебе. Первое — это отврат. Второе — индивидуальность. Я не хочу быть таким же грязным и мерзким, как ты, что сейчас лежишь передо мной, упиваясь унижением.       Ткань твоих брюк помогла мне оставить руки в чистоте; слюна — очистить кусок отрезанной кишки от всего, что когда-то являлось твоей гордостью и поводом истязать меня. Аллергия на латекс — я помню. Но у таких людей, как ты, не может быть аллергии на часть себя. На то, что когда-то являлось частью твоего организма. Ещё пару минут назад помогало ему полностью функционировать.        Всё это осталось позади, как и чувство неприкосновенности.       Три.