Моё единственное сокровище

Тяжёлые, полные молний и невыплаканного дождя тучи громоздким покрывалом окутывают полуденное небо, стелятся далеко на горизонт, сталкиваясь с нарастающими волнами. Чёрный флаг спущен, команда суетливо бегает по пропитанной водой палубе, собирая бочки и ящики. Небольшая шлюпка готовится к спуску на неспокойные воды, несколько матросов закидывают необходимые вещи на дно крепкого маленького судна. Высокий юноша стоит у края палубы, бледная ладонь цепляется за деревянный борт. Он хмуро смотрит на бегающих туда сюда пиратов, сверлит темными глазами фигуру их капитана. Его чёрные волосы падают на глаза, ветер бьёт по розовеющим от холода щекам, но он не уходит в каюту, продолжает наблюдать, ждать. — Я хочу с тобой, хён, — шепчет юноша, тоскливо глядя на садящегося в шлюпку парня. Старший мягко улыбается, смахивает чёрные пряди с красивого лица напротив. — Ниши, сокровище моё, я скоро вернусь, — говорит он успокаивающе, тёплая ладонь не перестает касаться холодного лица. Младший ластится к чужому касанию, словно большой кот, прикрывает глаза. Его ресницы дрожат на розоватых щеках и капитан не сдерживается, притягивает его за затылок к себе, целуя искусанные губы. Юноша вздрагивает, но не отстраняется, наоборот прижимается ближе, руками цепляется за широкие плечи. Он отдаляется первым, дуется сильнее, заставляя парня закусить щёку изнутри. Потому что нет ничего более очаровательного чем его сокровище с щеками и губами настолько красными — все украденные ими рубины меркнут в сравнении. Он готов сделать всё что угодно, стоит только младшему попросить, но… — Не смотри на меня так, сокровище, я правда не могу взять тебя с собой, — вздыхает он, оставляя ещё несколько поцелуев на любимом лице, — хочешь, я привезу тебе чего-нибудь? Я вернусь до полуночи, Ниши, порт совсем рядом, — продолжает уговаривать он, не сводя глаз с чужого расстроенного лица. — Не оставляй меня одного, Чонвони-хён, — дуется парень, тонкими пальцами касаясь шеи парня. Его холодные ладони посылают мурашки по чужой горячей коже и он наклоняется ещё ближе, носом утыкаясь в сонную артерию старшего, — Либо я плыву с тобой, либо мы оба остаёмся. Капитан смеётся, позволяет юноше погреться ещё немного, прижаться своими холодными руками и лицом к его тёплому телу, поуговаривать ещё немного. Его сокровище воистину прелестнейший парень среди всех семи морей. Он гладит его чёрные волосы, гладит узкую талию, только коснувшись замечая, насколько же тонкая у младшего рубашка. Чонвон неодобрительно цыкает, показательно дергает шёлковую ткань, заставляя парнишку вздрогнуть. Он снимает камзол с широких плеч, накидывает на дрожащую от холода фигуру любимого. — Ты и глазом моргнуть не успеешь, сокровище, — улыбается он, посильнее закутывая младшего в свою одежду. Юноша вжимается носом в теплый воротник, вдыхает запах чужого терпкого парфюма, морской соли и пороха. Он слабо кивает, наконец позволяя старшему отстраниться, окончательно сесть в шлюпку. Капитан окидывает взглядом палубу, матросов, собравшихся проводить его и других пиратов на сушу. Он ещё раз поправляет чужие волосы, переводит строгий взгляд на свою команду. — Проговорим ещё раз. Ваша главная забота — безопасность Рики. Если хоть один волос упадёт с его головы, каждый пройдет по доске. Это ясно? — спрашивает Чонвон холодно, удовлетворённо кивая, стоит матросам стройным хором выкрикнуть «Да, капитан», — Ни о чём не волнуйся, сокровище, всё же как всегда, да? Я скоро вернусь. Он ещё раз целует чужие губы, ведёт носом по щеке, неохотно отстраняясь и давая морякам отмашку, чтобы они начали спускать шлюпку. Рики всё так же тоскливо смотрит ему вслед, кутается в теплый камзол, слабо махая рукой на прощанье. Его кольца поблескивают в тусклом свете спрятанного солнца и Чонвон до последнего тянется к чужой фигуре, пока лодка не начинает отплывать в сторону порта. Младший провожает шлюпку взглядом, поджимает губы, чувствуя холодный, колючий ветер щеками. Волосы снова лезут в глаза и он заправляет их за ухо, не двигаясь с места и продолжая смотреть вслед уплывающему капитану. Под ногами трещит корма, нарастающие волны бьются о стены величественного, но потрепанного судна. Рики слышит крики матросов, грохот бочек и ящиков и решает уйти обратно в каюту. Он обнимает себя руками, позволяя плотной ткани поглотить продрогшее, озябшее тело. Неспокойные волны плещутся так сильно, что заливают палубу, юноша осторожно двигается по залитому соленой водой кораблю, держится за тросы и ящики, стараясь не упасть. Он ещё не привык к вечно качающейся «земле» под своими ногами, к запаху моря смешанному с терпкими нотками ржавеющего железа и сырого дерева. Рики всё ещё вздрагивает, слыша раскат грома, выстрелы пушек и постоянные голоса, крики и ругань. В «Jardin d’épines» почти всегда было тихо. А может он просто привык. Стук и скрип кроватей, приглушенные стоны и крики то ли удовольствия, то ли боли, а может и того, и другого. За годы всё это стало чем-то привычным, превратилось в фоновой шум. Он был окружен им, был его частью, очередным скрипом пружин и задушенным в мягких подушках стоном. На корабле всего этого нет. Тут не играет тихая музыка и не пахнет дорогими свечами, привезёнными Месье откуда-то из Европы. Здесь песни матросов заливают палубу похлеще волн, гремят бутылки, после очередного удачного нападения. Иногда он видит кровь. Она едва заметна, разбавлена морем и солью, неровными кляксами растекается по темнеющим доскам, заливается в щели. Интересно, если он спустится вниз, пройдет между кают прямо под палубой, попадёт ли она на его одежду? Заляпает ли белоснежную рубашку, раскрасит в знакомые цвета? Он не боится вида крови, знает её вкус и запах наизусть. И признаться честно, ему всё равно чья она, если не его или Чонвона. Он не скучает по «Jardin d’épines», это было бы глупо. Кто в здравом уме будет скучать по борделю? Не важно как хорошо относился к ним Месье, как сильно он успел привязаться к некоторым парням и девушкам. Он надеется, что никогда не вернётся обратно, не станет развлечением на вечер для очередной заскучавшей дамы или выжатого семейной жизнью сэра. Джей всегда заботился о своих подопечных, старался сделать всё, чтобы они не чувствовали себя товаром на прилавке, жертвами чужой похоти и фантазий. Но всегда были люди слишком влиятельные, большие настолько, что рядом с ними каждый чувствовал себя муравьем. Что уж говорить о горстке несчастных проституток. После встречи с такими обычно отдых на неделю и несколько вешалок новой одежды в шкафу. Чтобы синие следы на теле успели побледнеть, чтобы не бросались в глаза посторонним, не отпугивали клиентов. Рики помнит одного мужчину. Он был ниже, с ужасными усами, которые всегда щекотали его кожу и постоянным сигарным дымом, пропитавшим одежду. Он не разрешал Рики стоять на ногах, только на коленях, рядом с ним нельзя было подниматься с места, нависать, показывать насколько он мал рядом с высоким юношей. Ему нравилось повторять, как мало стоит жизнь младшего, как легко он может стать холодной рукой, торчащей из мусорного бака за борделем. После него у Рики всегда болели колени, а вкус крови не покидал днями. Чонвон перерезал ему горло в прошлом месяце. Выследил судно, на котором мужчина должен был вернуться на родину, к семье, взял на абордаж. Он принёс Рики кольцо, следы от которого постоянно оставались на бледной коже парня после их «встреч». Вытер кровь белоснежным платком и вложил в холодную ладонь любимого. Младший выкинул украшение за борт, оно было слишком большим, чтобы носить, слишком неказистым, чтобы любоваться. Оно стоило состояние, но Чонвон не сказал ему ни слова, лишь поцеловал нежно. Он рассказывал Рики, как заставил мужчину стоять на коленях, с каким удовольствием объяснял ему, насколько легко тот может стать кормом для рыб. К своему удивлению Рики, всегда считавший себя мягким человеком, которому чужда жестокость, с упоением внимал каждому слову пирата. Он чувствовал, как сердце бьётся сильнее, как дрожит каждая клеточка тела от мысли, что старший сделал это ради него, для него. Чонвон постоянно усмехался, говоря о мужчине, называл глупцом, слишком закомплексованным, чтобы по достоинству оценить всё великолепие его сокровища. В ту ночь старший часами стоял перед Рики на коленях, отказываясь подниматься, целуя бледную кожу, глядя на возвышающегося над ним юношу снизу вверх с благоговением, которое скручивало кишки младшего в узлы настолько тугие, морские могут лишь позавидовать. Рики спускается вниз по лестнице, каблуки его сапог стучат по ступеням, но звук почти не слышен, он теряется в шуме волн. Он почти доходит до каюты, но замирает у поворота, заслышав чьи-то голоса. Ему бы пойти дальше и сделать вид, что он ничего не слышит, но собственное имя проскакивает в ленивом разговоре и он напрягается, вжимается в стену, прислушиваясь. — Меня на палубе чуть не стошнило, — ворчит первый голос, после заливаясь хохотом, — честно, жалкая картина. Как этот пацан цеплялся за капитана? Смотреть стыдно. — Так и скажи что завидуешь, — фыркает его товарищ, — всё-таки шлюха у капитана что надо, — гогочет мужчина, по всей видимости хлопая в ладоши. — Да за те деньги, которые капитан потратил на то, чтобы его выкупить, можно было дюжину блядей купить, ничем не хуже бы были, — возмущается первый, — Тот мужик, который борделем владеет просто цену заломил, и за что? За мордашку смазливую? — продолжает он недовольно. — Да тебе почем знать, что пацан умеет. Его же под капитана подкладывали ещё когда мы под Хисыном все ходили, — заявляет второй, — Думаешь, он бы столько лет его трахал, будь тот совсем бревном? Мужчины гогочут, хлопают друг друга по спинам, явно повеселенные разговором. Рики чувствует, как что-то в животе сжимается в тугой узел, как подступает тошнота к горлу. Ему бы хотелось, чтобы это снова была морская болезнь. Но он ни с чем не спутает въевшееся в сознание понимание, которое годами липло к нему словно вторая кожа. Осознание того, что он просто мясо на витрине, которое обсуждает каждый проходящий мимо человек. — Почём знать, почём знать, — смеется первый снова и его голос становится заговорчески тихим, едва слышным в шуме бьющихся снаружи волн, — в конце концов, капитан свою шлюху ни с кем не делит, — говорит он будто разочарованно и Рики чувствует холод, бегущий по рукам. — А что, хотел бы капитанову куклу оприходовать? — хитро спрашивает второй, — говорил же тебе, пацан-то симпатичный. — Ещё я с мужиками не спал, — сплёвывает первый, нотки отвращения в голосе, — хотя ночью послушать, так и не отличишь, скулит он под капитаном не хуже бабы. Рики не хочет дослушивать чужой разговор. У него ком поперёк горла и горечь на языке, а по коже бегут мурашки, стоит ему представить, какие ещё гадости он может услышать, если останется. Младший не дурак, он прекрасно знает, на корабле полном матёрых пиратов, мужчин, убивающих других ради наживы, грабящих корабли и бороздящих моря под черным флагом, мало кто будет терпеть кого-то вроде него. Он не работает с остальными, ему даже из каюты выходить нельзя, если команда идет на абордаж. Потому что Чонвон чересчур о нём печётся, боится, что его сокровище поранится или испугается. Старший говорит, что это любовь. Он целует мягкую кожу младшего часами, без конца говорит о том, как тяжело ему было, пока он не появился. Ведь Рики его главное сокровище, он дороже всех драгоценностей, сорванных с перепуганных гражданских, прекраснее каратов и блеска дорогих металлов. Но может ли пират знать, что такое любовь? Для экипажа Рики не больше подстилки, красивой куклы, греющей постель их капитана. Младший помнит первый раз, когда встретил пирата. Он был высоким, с широкой улыбкой и саблей на поясе. Хисын раз в пару месяцев приходил в «Jardin d’épines», всегда к Месье, никогда ни к кому другому. Он не смотрел на остальных, ни на мужчин, ни на женщин, хотя Джей всегда предлагал, показывал каждого новенького, нахваливал так, как умел лишь он. Но Хисын только отмахивался, улыбался ему уже не так широко, но в разы мягче, целовал перстни на горячих руках, без слов говоря, что выбирает Джея. Месье всегда закатывал глаза, но позволял пирату липнуть, выпрашивать ласку. Рики слышал, что так было не всегда. Что когда-то давно они не ладили, несколько раз чуть не убили друг друга, пытаясь решить какие-то непонятные, никому неизвестные проблемы. Он видел шрам на шее Джея, маленький порез не так далеко от его родимого пятна. Видел и оборванную мочку уха пирата. Ребята в борделе говорили, что это Месье откусил в их первую ночь. Говорили, что когда Хисын впервые вошел в «Jardin d’épines», Джей пустил пулю ему в плечо. Он не хотел пускать в свой дом «морских крыс», грозился перестрелять каждого грязного ублюдка, который хоть пальцем тронет его работников. Хисын уволок его в ближайшую комнату, поставил своих людей у двери и лично пообещал оборвать причиндалы каждому, кто в его отсутствие попытается обесчестить хотя бы одного жителя «Jardin d’épines». Как будто у выживающих в обитых бархатом спальнях осталась хоть капля чести. Никто не знает, о чём они говорили. Кто-то слышал грохот посуды, треск мебели и даже выстрел. Но к рассвету они оба были живы, а пираты получили своё право раз в два месяца заказывать ребят Месье. Никто не знал, почему Хисын так настаивал на том, чтобы Джей пустил его с командой в свой бордель. В городе была куча подобных заведений, где им бы не сказали ни слова, пустили внутрь без каких-либо условий и вопросов. В «Jardin d’épines» у них даже не было права выбирать с кем они проведут ночь. Месье решал всё сам, смотрел на пиратов и лично говорил кто из его подопечных пойдёт с моряком. Хисын всегда отказывался, говорил, что приходит лишь для того, чтобы следить за своими парнями. Пока Джей не предложил ему себя. В тот день что-то изменилось, сдвинулось в сторону близкую если не к пониманию, то к возможности терпеть друг друга. Многим позже Хисын привёл с собой нового члена команды. Рики тогда уже почти год работал на Месье, несколько раз сталкивался с капитаном и его экипажем. Но он впервые видел человека настолько непохожего на головореза. Чонвон, тогда ещё совсем юный, с блестящими словно звезды глазами, стоял рядом с Хисыном почти робко, краснел до безобразия, стоило кому-то из местных работников пройти мимо, взмахнуть полами надушенного шелкового халата или показать хотя бы кусочек оголенной кожи. Джей долго разглядывал его, осматривал со всех сторон, пытаясь понять, кто подойдёт, чтобы скрасить вечер моряка.

***

— Я думаю, Мирэль справится, — тянет мужчина, задумчиво прижимая тонкий бокал к губам. Он подходит к стройному ряду своих работников и работниц, останавливается возле невысокой блондинки. Она мягко улыбается, хлопает кукольными глазами и дует блестящие розовые губы, с любопытством рассматривая пирата. — Подумай ещё, Ччон-а, — ухмыляется капитан, хлопая Чонвона по плечу. Месье вопросительно поднимает бровь и пират скалится ещё шире, оттягивает рукав камзола, чтобы показать залитую кровью повязку поперёк предплечья, — Его рук дело. Того глядишь, следующий капитан Алого Рубина подрастёт. Джей неторопливо подходит к Хисыну, сжимает пальцы вокруг перебинтованной руки, сладко улыбаясь, услышав чужое шипение. Он ещё раз смотрит на Чонвона и что-то в его взгляде заставляет мужчину поджать губы и покачать головой. — Рики, он сегодня с тобой, — командует он не глядя, щёлкает пальцами, подзывая парня ближе. Юноша осторожно подбегает к Месье, кланяется, робко глядя на пиратов. Он замечает, как невинный блеск в глазах Чонвона обретает острые, почти голодные черты, как он закусывает щёку изнутри, прежде чем посмотреть на капитана. Хисын ничего не говорит, но выглядит довольным, машет головой в сторону лестницы, мол идите уже. Чонвон берет Рики за запястье, осторожно, но крепко, ведёт до ближайшей спальни так, словно он знает это место наизусть. Словно это он провёл почти целый год, извиваясь на шелковых простынях и сжимая пуховые подушки. Рики почти сразу догадался, почему Джей передумал отправлять Мирэль. Он ошибочно принял Чонвона за зелёного юнца, кого-то нерешительного и робкого. Кого-то, кто будет ласков и нежен. Мирэль хорошо справлялась с такими. Хрупкая и покладистая, она не могла вытерпеть ничего сильнее лёгкого шлепка. Рики, несмотря на свой образ, был абсолютно другим. На первый взгляд они с девушкой почти ничем не отличались. Конечно, он был выше, да и волосы у него были черными, как зола в каминах или ядра корабельных пушек. Они оба чем-то напоминали пару кукол, со своей бледной кожей и пухлыми губами, невинными глазками и ангельскими лицами. Но Рики был крепче, гораздо крепче чем Мирэль. Он мог справиться с гораздо большим, вытерпеть боль, не обронив ни слезинки. И похоже Джей увидел, что это то, что нужно, чтобы справиться с пиратом. Но вопреки страху, клубком сжавшемуся на дне живота, Рики не пришлось быть сильным. Ему не нужно было терпеть боль или унижения той ночью, сдерживать слёзы и молиться, чтобы всё поскорее закончилось. Впервые за всю свою жизнь Рики смог понять, почему людям может нравиться секс. Он царапал чужие широкие плечи, задыхался на смятых простынях, давясь стонами. Он помнит ту ночь урывками, тихим шепотом на ухо и рыком куда-то в шею, глубокими толчками и укусами по телу, перекрывающими каждый старый след. Не все пираты приходили каждый раз. Иногда они появлялись лишь на один раз, иногда раз в полгода. Но Чонвон всегда приходил с капитаном, всегда с радостным предвкушением смотрел на Рики, стоящего в шеренге среди таких же несчастных, как он. И подобно своему капитану он отказывался ходить с кем-то, кроме младшего. Джей каждый раз шёл навстречу, позволял пирату провести ночь с Рики. Исключением были ночи, когда младший восстанавливался после очередного влиятельного толстосума, когда его лицо и тело были покрыты сине-зелёными кляксами синяков и гематом. Чонвон никогда не настаивал, оставался сидеть в просторном зале на первом этаже, надеясь, что Рики составит ему компанию, поговорит с ним хотя бы немного. Он изо всех сил сжимал челюсти, хмурился до глубоких складок на лбу, рассматривая чужие ссадины, пытаясь выведать у младшего имя подонка. Но Рики всегда молчал, улыбался сквозь ноющую боль в разбитых губах и пытался отшутиться, отвлечь старшего от своего плачевного состояния. Однажды они пришли раньше срока. Чонвон сказал, что Хисын подался в бега, решил скрыться от королевской гвардии, наступающей на его пятки. Джей ничего не сказал, лишь пожал плечами, назвав бывшего капитана трусливой мокрой крысой. Не сказал он и о темной тени, поселившейся на его этаже и уже которую ночь заставляющую всё здание дрожать от гневных криков Месье. Но Чонвон и не спрашивал, будто и так знал, где служителям правопорядка в пору искать их непутевого капитана. Он лишь поставил перед Джеем мешок, достаточно увесистый, чтобы обеспечить «Jardin d’épines» на годы вперёд. Рики выселился в ту же ночь, собрал свои немногочисленные пожитки в небольшой потертый чемодан и ушёл, стал новым членом экипажа на Алом Рубине.

***

Рики ворочается на кровати, просыпается от каждого шороха и скрипа, словно перепуганный зверёк. Он не может выбросить из головы разговор пиратов, отделаться от мысли, что в любой момент запертая дверь распахнётся, впустит внутрь незваных гостей. Младший поднимается с постели, садится на стул перед туалетным столиком. У него мешки под глазами и взгляд измученный, до краев наполненный тревогой и страхом. Он берёт со стола пудреницу, со всей силы впечатывает кушон в кожу, пытаясь покрыть всё лицо плотным слоем светлого порошка, скрыть все изъяны под «штукатуркой». Он не отрывает глаз от собственного отражения, от покрасневших глаз и дрожащих ресниц. Парень не слышит как скрипит дверь, не обращает внимание на скрипящие от чужих шагов половицы. Он вздрагивает лишь почувствовав горячие руки вокруг своих плеч, сухие губы на напряжённой шее, но мгновенно расслабляется, стоит учуять знакомый запах солёной воды, пороха и собственных духов. — Я даже расстроился, когда не увидел тебя на палубе, — бормочет Чонвон, покрывая поцелуями чужую кожу. Он прижимается ближе к парню, ведёт носом по изгибу тонкого горла. — Я пытался поспать, — отвечает Рики, продолжая растушевывать пудру по лицу. Он не подставляется под чужие прикосновения, не наклоняет голову, давая старшему больше обзора. — Сокровище, ты что, обиделся на меня? — спрашивает пират, встречаясь взглядом с младшим в отражении. Он смотрит в его чёрные глаза своими, захлопывает пудреницу, заставляя Рики замереть, — Поговори со мной, Ниши. Младший поджимает губы, откидывает кушон на заваленный склянками и баночками столик. Капитан берёт его за подборок, разворачивает лицом к себе, вынуждая смотреть на себя. У Рики пудра пятнами и глаза красные, но даже так он — самое прекрасное создание из всех, что Чонвон встречал. Иногда ему кажется что младший сирена, обольстительный ужас морей, которому суждено погубить его своими сладкими речами, зачаровать и вырвать сердце из груди, утащить на дно и обглодать до косточек. Но он готов к такой участи, он мечтает, умереть от этих рук. Даже жаль, что его сокровище слишком мягок для подобного. Пират берёт чистый платок со стола, смачивает его в чаше с водой и проводит по усталому и потерянному лицу напротив. Он стирает следы косметики так бережно как может, но чужая кожа всё равно розовеет, покрывается красными пятнами. Рики не отпирается, прикрывает веки, позволяя старшему делать что вздумается. — Я привёз тебе кое-что, — говорит мужчина, откладывая платок в сторону. Он тянет младшего за руку, уводит его к кровати. На сбитых простынях лежит пальто, длинное и плотное, совсем новое. Рики даже не нужно мерить его, чтобы знать, что оно идеально подойдёт ему по размеру. Но он всё равно надевает его, застегивает на все пуговицы и крутится, со всех сторон показывая его капитану. Потому что он знает, Чонвон обожает, когда он красуется в подаренных вещах, носит то, что приносит пират. Словно любимая кукла, наряженная хозяином. Кукла. «А что, хотел бы капитанову куклу оприходовать?» Рики крупно вздрагивает, сжимается, сильнее кутаясь в пальто. Холод снова бежит по коже, вынуждает зябло поёжиться. Чонвон не упускает это из вида, подходит ближе, обеспокоенно заглядывая в чужие глаза. Он касается ещё влажного после попыток стереть макияж лица и хмурится, когда Рики снова дёргается, отстраняясь. — Ниши, что не так? — спрашивает он строго, почти тут же бережно обнимая чужие тёплые щёки горячими руками, пытаясь успокоить, показать, что он не злится. Младший мотает головой и Чонвон тяжело вздыхает, притягивая его ближе. Он покрывает лицо напротив мягкими поцелуями, задерживается на пухлых губах, очерчивает подбородок пальцами, — ну же, сокровище, скажи мне. — Я… Хён, скажи честно, — наконец подаёт голос Рики, отстраняясь от мужчины, — я здесь только потому что тебе нравится со мной спать? — Что? — спрашивает Чонвон ошарашенно, снова хмурясь. — Чонвон, я твоя шлюха? Кукла? Подстилка? — почти кричит Рики вымученно. Его слова заставляют капитана скривиться, словно он получает пощёчину каждый раз, когда младший оскорбляет себя. — Кто тебе это сказал? Клянусь, я пущу этого ублюдка по доске быстрее, чем он успеет понять что сделал не так, — возмущается Чонвон, протягивая руки в сторону младшего. Рики мотает головой, отходит назад, коленями упирается в бортик кровати. — Ответь, хён, — просит он обессиленно, продолжая кутаться в давящее грузом на плечи пальто. — Ниши, как ты мог подумать о чём-то подобном? — бормочет Чонвон расстроенно. Он отпускается на колени перед парнем, обнимает поперёк бёдер, заставляя пошатнуться, — ты моё сокровище, Рики. Если кто-то здесь кукла в чужих руках, так это я. Я так сильно тебя люблю, Ниши, — говорит он, щекой вжимаясь в жёсткую ткань чужих штанов. — Хён, прекрати, — ошарашенно кричит Рики, пытаясь присесть, оказаться на одном уровне по старшим, — Ну же, Чонвони-хён, поднимись, молю, — шепчет он, успешно оседая на полу перед капитаном. — Ты не обязан любить меня в ответ, сокровище, но не смей говорить, что ты всего-лишь шлюха, — продолжает Чонвон, обнимая тощие плечи парня. — Ты буквально выкупил меня из борделя, хён, кто я если не шлюха? — вздыхает младший тоскливо, вспоминая слова пиратов. Он чувствует, как протестующе мотает головой старший, как сильнее сжимает руки вокруг него. — Мне всё равно, Ниши, — шепчет капитан, — покажи мне того, кто вбил этот бред в твою прекрасную голову и я перережу ему глотку как тому аристократишке, — рычит он озлобленно, носом утыкаясь в бледные ключицы парня. Рики встаёт с пола, тянет старшего за собой. Он толкает его в сторону кровати, заставляет сесть. Его высокая, стройная фигура возвышается над капитаном, расплывается в тусклом свете каюты. — Правда любишь меня? — спрашивает Рики, поднимая чужое лицо за подбородок. Чонвон кивает словно завороженный, не может оторвать глаз от юноши напротив, — Покажи. Младший скидывает пальто на пол и Чонвон не думая притягивает его ближе, утягивает на себя, вынуждая оседлать собственные бёдра. Он сжимает тонкую талию в руках, прижимается губами к любимому местечку на чужой шее. Горячие поцелуи дорожкой идут по прохладной коже, спускаются всё ниже, заставляя мурашки бежать по телу. Рики чувствует отчаяние в каждом касании, мольбу за каждым рваным вздохом. Он накрывает чужие губы своими, позволяет языку старшего коснуться его собственного, пробраться в податливо приоткрытый рот. Рики разрешает ему вести, брать на себя инициативу, как он делает каждый раз, как они привыкли. Но Чонвон кажется несвойственно покорным, почти покладистым в его руках. Он мягко кусает губы младшего, не сдерживает стоны, позволяя Рики ловить их на полпути. Старший не ведёт себя как обычно, не лезет руками под одежду, не сжимает бедра младшего, самостоятельно двигая его поверх собственного возбуждения. Он будто даёт парню самому решать, чего он хочет, как он хочет. Рики двигается на пробу, проезжается задницей по чужому паху. Вырвавшийся стон — мелодия в разы лучше классики в зале борделя и морских мотивов. Он двигается ещё раз, и ещё, заставляя старшего давиться стонами, вжиматься лицом в порозовевшие ключицы. — Сокровище, не дразнись, — дышит он тяжело, крепко сжимая талию парня. — Почему Вы сдерживаетесь, капитан? — тянет Рики с издёвкой, ещё несколько раз проезжаясь по чужому возбуждению. Его голос, низкий и сладкий, словно вино, подаваемое в «Jardin d’épines», — возьмите то, что Вам положено. — Ты сирена, Ниши, — рычит Чонвон на ухо, его пальцы дрожат на ткани рубашки младшего, — Утопи меня уже. Рики смеётся, звонко и ярко, улыбается широко, толкая старшего в грудь. Он расстегивает ремень, спускает штаны, достаточно медленно, чтобы свести капитана с ума, заставить недовольно жмуриться, сжимая смятые простыни. Младший снова седлает чужие бедра, но садится чуть ниже. Он давит рукой на чужое возбуждение, прежде чем потянуться вперёд, нависая над пиратом, пока достаёт масло из тумбочки. Полы расстёгнутой рубашки разлетаются в стороны, открывают Чонвону обзор на усыпанную его следами грудь, покрытую мурашками кожу. Он поднимается на локтях, целует чужой торс, языком задевая соски. Рики над ним дрожит, почти падает, еле держась на одной руке. Он прижимает его за затылок ближе к собственной груди, давит баночкой смазки на голову, заставляя старшего невольно подумать о том, хватит ли ему сил на то, чтобы раздавить склянку об Чонвона. Если он укусит его сейчас? Втянет кожу губами? Застонет ли Рики, прижмёт ли так крепко, что пузырёк лопнет, заливая постель и руку маслом, впиваясь осколками в волосы и кожу? Он бы не отказался почувствовать запах собственной крови. Вместо этого Рики отстраняется, возвращается на своё место на чужих коленях. Крышка полупустого пузырька отходит с характерным звуком и он поливает пальцы маслом, заводит руку за спину, кусая губы. Чонвон наблюдает не отрываясь, с благоговением смотрит на дрожащие ресницы и приоткрытые губы. Он упивается тихими вздохами и стонами, едва слышным хлюпаньем где-то внизу, там, где длинные тонкие пальцы Рики старательно подготавливают его к кульминации. Однажды он попросит младшего сделать с ним тоже самое, почувствует эти прекрасные пальцы внутри себя. Он думает об этом с того самого раза, когда Рики пошутил про то, что смог бы заставить старшего кончить за пару движений руки, показывая ножницы и хихикая. Младший всхлипывает особенно громко, дрожит всем телом, почти падая на Чонвона. Он убирает руку из-за спины, упирается обеими ладонями в грудь старшего на пару секунд просто нависая сверху. Он тяжело дышит, кожа покрыта тонким слоем блестящей испарины. Старший торопится спустить собственные штаны, размазать масло по горячей плоти. Рики впускает его внутрь ужасно медленно, не потому что ему больно, но потому что он — проклятье, хитрая сирена, обожающая мучать пирата. Он опускается до самого конца, сжимается вокруг чужого члена на пробу, заставляя Чонвона прошипеть. Ещё в их первую встречу младший дал капитану понять, что ему придется постараться, чтобы выдержать его напор. Потому что Чонвон может ограбить хоть десятки кораблей, убить сотни людей, но ничего из этого не подготовит его к цунами, которым является Рики на своей территории. Он не год и даже не два выживал, относясь к сексу как к работе, задаче, которую он вынужден выполнить. И, наконец познав всю прелесть, он намерен взять от Чонвона всё, что столько лет упускал, стараясь просто перетерпеть. Он всегда требователен, всегда просит старшего быть быстрее, жёстче, двигаться резче, не отрываться от кожи, не прекращать трогать везде, куда дотянется. И сейчас он тоже не сдерживается, с первых минут стараясь задать темп достаточно быстрый для того, чтобы выбросить из собственной головы все ненужные мысли, чужие никчёмным слова, набатом бьющиеся в черепушке. Он стремится к блаженной пустоте, к манящему туману. Чтобы на губах лишь имя его капитана, чтобы каждое прикосновение ощущалось как клеймо на разгоряченной коже. Он двигается так быстро как может, сжимается вокруг чужого члена, руками упираясь в кровать по обе стороны от старшего. Чонвон встречает его на полпути, толкается навстречу теплу и давлению, без конца повторяя одни и те же слова. «Ниши, сокровище, боже, не останавливайся». Словно мантру, молитву или заветное желание. Рики напрягается всем телом, чувствует приближение скорой разрядки каждой дрожащей от напряжения мышцей. Он хнычет, смотрит на старшего из-под влажных ресниц, кусая пухлые губы и Чонвон понимает его без слов. Он переворачивает их резким движением, вызывая у младшего головокружение. Длинные ноги за пару секунд оказываются на широких плечах, старший складывает Рики почти пополам, вбивая юношу в скрипучую кровать. Младший снова чувствует как задыхается, он комкает простыни в кулаках, давится именем капитана. — Хён, Чонвон-и! — стонет он, жмурясь, — люблю, люблю, так сильно тебя люблю, — бормочет он словно в бреду, чувствуя, как скручивается узел внизу живота. Старший лишь кивает, двигается быстрее, дрожащими пальцами сжимая бедра любимого. Рики кончает с криком, перед глазами звезды ярче тех, что Чонвон постоянно показывает ему с палубы, пытаясь научить ориентироваться по небесным телам. Внутри его собственного тела взрываются суперновы, в ушах гремит так, словно он забыл закрыть их руками перед выстрелом орудий. Он чувствует как старший кончает ему на живот, как всегда слишком вежливый, чтобы спустить внутрь. Чонвон падает сверху, мало заботясь о том, что может замарать торс в смеси их спермы. Или о том, что раздавит Рики своим весом. — Хён, слезай, — ворчит младший, царапая чужую спину, — мне дышать нечем. — Извини, сокровище, — мурлычет старший ему на ухо, чуть сползая в сторону. Он покрывает голые плечи Рики поцелуями, прижимается так близко как может, переплетаясь с парнем конечностями. Младший чувствует, как сон, словно тихие волны, начинает затягивать его, накрывать с головой. Он закрывает глаза, позволяя себе расслабиться, выдохнуть рядом с капитаном. Чужие оскорбления больше не гремят в голове, не тянут камнем в груди.

***

Рики просыпается от холода. Он один в постели, лампы давно потушены и, пускай он завернут в одеяло, пускай чувствует, что на нём не осталось ни следа от того, чем они с Чонвоном занимались, он ощущает себя замерзшим и покинутым. Он надевает первую попавшуюся одежду, накидывает камзол старшего, игнорируя аккуратно лежащее на стуле пальто. На корабле подозрительно тихо и он идёт почти на ощупь, почему-то чувствуя, что свет лампы лишь помешает ему. Волны продолжают биться о борт корабля, но уже тише, не так отчаянно, как утром. Он выходит на палубу, осторожно двигается в сторону звучащих голосов. На залитом лунным светом пространстве столпился весь экипаж. Они полукругом выстроились за спиной своего капитана, молчаливо смотрели на пущенных по доскам товарищей. Двое мужчин испуганно, но ровно стояли на деревянных дорожках, выслушивая капитана. — И вы, две шавки, посмели открывать пасти на то, что принадлежит мне? На моё сокровище? — говорит Чонвон строго, поднимая пистолет. Мужчины дрожат, мотают головами, отрицая, — не прикидывайтесь дураками, у меня уши по всему кораблю. — Это был он, капитан, я просто поддержал разговор, — выпаливает один из них и Рики узнаёт голос человека, назвавшего его капитановой куклой, — клянусь. — Он врёт, капитан! Это он начал, я просто слушал, — оправдывается второй. Тот, что так упорно пытался понять, почему вообще Чонвон потратил столько денег на смазливого проститута. — Вы думаете мне не всё равно? — спрашивает капитан холодно, заряжая револьвер, — пусть это станет вам всем уроком, — кричит он, бросая взгляд на команду, — никто не имеет права трогать моё, говорить мусор тем более. Он поворачивается к стоящим на досках мужчинам, не тратит времени на размышления. Два выстрела, одна левая нога и одна права. Пара тел падает с деревянных дорожек, они барахтаются в холодной воде, кричат от боли и страха. Рики думает, что мог бы почувствовать запах из крови, если бы вышел из-за коробок, встал рядом с Чонвоном или же выстрелил сам. Но он ничего не чувствует, не видно и следов клякс на мокром дереве или белых одеждах. Он вжимается носом в пропахший солью, порохом и его духами камзол, уходит обратно в каюту не оборачиваясь. Чонвон вероятно его заметил, значит нужно вернуться раньше, чем тот его догонит. Иначе он пол ночи будет слушать причитания о том, как глупо было выходить ночью на палубу, не одевшись как следует.