Пятый год без солнца

Дом смотрел на меня пустыми, слепыми проемами окон, словно череп огромного животного. Крыша съехала набок, как сбитая картузная тулья, и грудой битого шифера и почерневших стропил намертво запечатала вход. Когда-то веселые, голубые наличники облезли, обнажив серую, больную древесину; краска слезла чешуей прокаженного. Фасад был изъеден влагой и покрыт черной бахромой плесени, будто этот дом простоял тут века, а не был срублен всего десять лет назад для рабочих поселка «Мирный» и рудника. Глаз сам потянулся к манометру КИПа. Стрелка – на пятнадцати килограммах. Тусклая желтая точка на табло самопального индикатора на рукаве упреждающе мигала, отбрасывая мельчайшие блики на запотевшие стекла противогаза. Задерживаться – смерть. Сделаешь лишний вдох – и голубой дряни хватит, чтобы легкие превратились в кровавое месиво. Долго после этого не протянешь, неделю, может полторы. Фонарь, некогда в никелированном корпусе, ныне обмотанный изолентой швырнул внутрь дрожащий луч. Пыль закружилась в нем, как мошки. Пожелтевший, истлевший тюль. Скудная казенная мебель: стол с отвалившейся кромкой, два стула. И… на полу – бархатистая, голубоватая дымка. Она стелилась лениво, почти осязаемо, как жидкий азот, поднимаясь откуда-то из недр дома. Газовый разлом. Знакомая, но от того не менее противная картина. Главное – не провалиться. Не услышать под ногой зловещий хруст гнилого пола. Берданку, старую, однозарядную, прислонил к поросшей плесенью стене, дальше оружие будет только мешать. Сам, стараясь дышать ровно, вполз внутрь, как тать. Газ мог подняться из погреба или из трещины в полу. Обошел комнату, тяжелые кирзачи глухо стучали по досчатому полу. Источник был там, за грудой обломков, в разрушенной части. Значит, под ногами – относительная твердь. Бросился к шкафам. Дверцы висели на одной петле, внутри – пыль, плесень да крошки мышиного помета. Пальцы в самодельных кожаных перчатках, грубых и негнущихся, лихорадочно рылись в хламе. Ищу электронику – если повезет, целые радиолампы, транзисторы, хоть какие-то конденсаторы. Лекарства – пузырьки с нечитаемыми этикетками, блистеры, где уцелело по паре таблеток. Бытовую химию – стиральный порошок, куски мыла, едкую «Белизну» для обеззараживания. Если место в бауле останется – тряпки, одежду. Местным в «Гидростали» – на обмен, а что-то порву на ветошь. Внезапно резкий, визгливый писк в ушах заставил вздрогнуть. Манометр. Красная зона. Индикатор застыл багровым, не мигая, заливая все вокруг алым светом. Кислорода – десять минут. Бежать. Рывком затянул сыромятный шнурок баула, взвалил его на плечо и потащил к окну. Вышвырнул снаряжение в бурьян. И тут взгляд зацепился за пузатый, желтовато- бежевый «Саратов». На его боку, удерживаемые осколками магнита от динамика, висели несколько листков в клеточку. Сорвал один, смахнул липкую пыль. Не буквы – молитва написанная явно женской рукой. «Господи, спаси и сохрани дочку мою Катюшку…» Листочек за дочку. Листочек за себя. Листочек – за кошку Мурку и пса Барбоса… По спине прополз ледяной, тоскливый холод. Не стал выбрасывать. Прилепил обратно, к тому же ржавому осколку. А ведь они чувствовали. Люди. Чувствовали, что грядёт, и оставалось им только уповать на бога... Лавирую по дворам, между покосившихся сараев и сгнивших оград. Кислород на исходе, каждый вдох в маске – как через тряпку, пропитанную потом. Голова гудит. И будто назло, поднялся легкий ветерок, принеся с собой радиоактивную пыль. Счетчик Гейгера на поясе, самодельный, в бакелитовой коробке, взвизгнул жалобно и учащенно, словно напуганный зверек. До окраины поселка добежал, уже давясь пустотой и с лёгкими готовыми разорваться. Сдернул с пояса газоанализатор, переделанный из старого ПГФ. Большим пальцем, привычным движением, щелкнул тумблер, словил потенциометром дрожащую стрелку, вывел на ноль. Секунда, другая… Кислорода в системе нет. Я стою на грани. И – стрелка уверенно падает в зеленый сектор. Можно. Рывком, почти с яростью, срываю с себя маску. Первый глоток воздуха – холодный, сырой, с привкусом гари и сладковатой прели. От него резко кружится голова, темнеет в глазах. Следом – фляга. Алюминиевая, простая. Осушаю добрую половину теплой, противной, подсоленной воды, в которой растворены две йодистые таблетки – горьковатый привкус конца света. Выжил. Еще один день. Продышался, закурил. Самокрутка из жёсткой, вонючей махорки обожгла горло, зато в висках отступило. Наспех перетряс снаряжение, подтянул ремни, подвязал всё, что оттопыривалось и болталось. Вылил пот из кирзачей. Сейчас по плану — добежать до радиостанции на ферме, успеть перехватить патруль. Если повезёт — прыгну им на хвост. Добираться до базы на машине, пусть и раздолбанной, всяко приятнее, чем ковылять эти пять километров с мокрыми портянками. Растоптал окурок каблуком. Сделал ещё пару глотков воды из фляги — теплой, отдающей металлом и йодом. В путь. Маршрут пролегал через окраины Мирного, по когда-то асфальтированной дороге, которую теперь вспучили корни сорняков и разорвали морозные трещины, заполненные водой ржавого, маслянистого цвета. По обочинам — серые, местами почерневшие избы и двухэтажные бараки. Стекол в рамах не осталось, зияющие провалы смотрели в пустоту чёрными глазницами. Крыши просели, а кое-где и вовсе сложились, придавив собой сгнившую мебель и чью-то оборванную жизнь. Фасады, некогда выкрашенные в яркие, почти пионерские цвета, теперь были испещрены подтёками ржавчины и разводами плесени. Краска облезла лохмотьями, обнажив древесину, тронутую гнилью. Удручающее зрелище. Дорога до фермы заняла чуть больше часа. Временами приходилось прорываться через бурелом и груды кирпича, обходя места, где счетчик Гейгера на поясе начинал учащенно, с истерикой, трещать. Если бы солнце не было скрыто за свинцовой пеленой туч, сейчас бы оно стояло в зените. По крайней мере, стрелка на наручных часах указывала на это. Значит, патруль будет проезжать примерно через час. В здании зернотока был свой, небольшой схрон. Ничего лишнего — просто место с крышей над головой, защищённое ветра и кислотной мороси. А самое главное — тут стояла радиостанция. Старая, ещё военного образца, А-7B в зелёном металлическом корпусе, на котором кто-то давно выцарапал шилом частоты базы и активной группы патрулирования. Единственное условие пользования — батарею к ней ты должен был принести с собой. Не принёс — сиди в тишине и жди у моря погоды. Примкнул батарею к контактам радиостанции. Тишина. Мёртвая, глухая тишина в ответ на моё усилие. Вспыхнувшая было надежда тут же осела комом в горле. «Окислились» — беззвучно выдохнул я, с ненавистью глядя на зеленоватый налёт на медных пластинках контактов Следующие десять минут провозился, счищая окислы во всех доступных местах перочинным ножом и кусочком наждачки. Мелкие зелёные крошки сыпались на стол. Разбирать всю станцию не хотелось — не было ни времени, ни гарантий, что соберу обратно. Скреб, скоблил, сдувал пыль. И вдруг — лампы дрогнули, замигали. Сначала слабо, потом увереннее. Раздался потрескивающий, прерывистый гул, и тусклая подсветка шкалы пробилась сквозь слой пыли. Ожила. Снял пластмассовую трубку и прижал к уху. Пальцем начал вращать ручку потенциометра. Эфир отвечал какофонией — шипение, треск, обрывки чужих переговоров, утопающие в шумах. Дальние патрули, не наши. Ловил, настраивался... И вот он — 27 МГц. Знакомая частота. — Ветер, Ветер. Я Зерно, приём. В ответ — лишь шипение пустоты, будто в мире никого не осталось. — Ветер, Ветер. Я Зерно, приём! — повторил я, вжимая трубку в ухо. Пауза, и сквозь нарастающий вой помех: — Зерно, я Ветер. Бинго. Сигнал был ужасный, рваный, слова пробивались сквозь свист и треск, но это были они. — Ветер, я Зерно. Пассажира возьмёте? — Зерно, да. Через час твою точку будем проходить. Жди на дороге. — Ветер, я Зерно. Принял. Отключился. Отложил трубку. Вытер сальным рукавом пот со лба. Ну вот и славно. Транспорт до базы мне был обеспечен. Пока возился с радиостанцией, небо разразилось мелкой, назойливой моросью. Вытянул руку, поймал несколько капель. Попробовал на язык — резкая, химическая горечь ударила в нёбо. Сплюнул, скривился —Кислотный, сука. Делать нечего. Прождав под навесом минут сорок, смирился. Накинул капюшон пропитанной маслом «энцефалитки» и поплёлся к дороге. Час — понятие растяжимое, особенно тут. Да и мужики, уверен, припустят, едва дождь начался. Прикрывая самокрутку ладонью от промозглой влаги, кое-как прикурил. Дождь имел свой запах — едкий, металлический. Вонь жжёной махорки его слегка перебивала, но не скрывала. Сегодня — дождь, а к утру — туман, с тем же химическим составом. Дрянная штука. Дышать можно, но недолго. И не без последствий. Вскоре вдали, сквозь шум дождя, послышался прерывистый рёв мотора. Патруль курсировал на 69 газоне , машине старой, но проходимой и живучей. Места внутри правда было маловато. Звук нарастал. Из-за поворота, поднимая с асфальта грязные брызги, вынырнул квадратный силуэт. Машина не ехала — почти летела. Я отошёл на обочину, подальше. На всякий случай. От горячего капота поднималась дымка пара, от машины несло бензином. Стекла были запотевшие изнутри. Один из бойцов, сидевший справа, протирал лобовое рукавом. Машина резко остановилась, чуть не занесла. Водительская дверь со скрипом открылась. —Сань, ты что ли? Я кивнул, стряхивая воду с капюшона. —Давай, втискивайся назад, место есть. В салоне пахло бензином, мокрым брезентом и людьми.Остаток пути до базы я проспал, вырубился почти сразу. В кабине было на удивление тепло, а монотонное переругивание патрульных за разбитую дорогу и промокшую одежду действовало как колыбельная. Меня растолкали за плечо, когда машина уже заглохла, и я открыл глаза на стоянке внутри сборочного цеха «Гидросталь». — Конечная, Сань. — Спасибо, Семён, — пробормотал я, протирая глаза, и начал выкарабкиваться из тесного салона, а потом принялся грузить на себя свои пожитки. Некогда главный сборочный цех теперь был гаражом, стоянкой и по совместительству складом ГСМ. Воздух был густым и многослойным. Верхняя нота — едкий, сладковатый дух солярки и машинного масла, пролитого на бетонный пол. Под ним — запах влажной одежды, пота и вечной пыли, что оседала на всем. И сквозь это пробивался едкий, но почти домашний аромат дешевого табака из самокруток. Своды цеха терялись в темноте, где висели гирлянды толстых паутин. Основной свет давали несколько ламп накаливания, подвешенных на длинных проводах, их желтоватый свет выхватывал из мрака островки жизни: груду покрышек у стены, станочник за подточкой детали, чей-то примус, на котором грели похлебку. Повсюду стояли тени — громоздкие, молчаливые. Прессы, станки, подвесные краны. Большинство молчало, но некоторые — оживали. С шипением пневматики, скрежетом металла и гулом моторов, питаемых от гудящих где-то в углу трансформаторов. Основная масса людей обитала в административке, соединенной с цехом теплым переходом. В этом была главная прелесть завода — чтобы попасть из одного здания в другое, не нужно было выходить на улицу. Везде тянулись технические коридоры, заставленные ящиками с деталями, лестничные колодцы с облупившейся краской и даже подземные тоннели — кровеносная система, оставшаяся от прежней жизни. Даже сейчас, по ним брели усталые люди, слышались отголоски разговоров, смеха и где-то далеко — звук гармони. Сам завод был невелик: три основных цеха — Литейный, Сборочный и Испытательный, — да несколько подсобок, разбросанных по территории. Когда-то тут собирали гидравлику для тяжелой техники. Стало быть, станки и оборудование почти все были на месте. Что-то разобрали на запчасти, что-то пустили в ход мастерских. Благо, светлых голов здесь хватало. Дом милый дом. Банальщина, конечно, но по-другому не скажешь. Моя уютная, тесная коморка, некогда прибежище наладчиков станков. Два на три метра, зато свои. И главное — далеко от грохота мастерских и вечно шумного общежития в административке. Сейчас больше всего на свете хотелось смыть с себя эту липкую плёнку пота и радиоактивной пыли, а потом рухнуть в сон. Но сначала — разбор барахла. Что-то сдать в приёмку, что-то отложить для личного обмена. Дело небыстрое, да и снаряжение надо в порядок привести. Первым делом вернулся в сборочный цех. В углу, у массивной чугунной ванны, был устроен пункт дезактивации. После «чёрных ветров» здесь обрабатывали технику, чтобы не фонила, и отмывали снаряжение после вылазок. Скинул верхнюю одежду вместе с кирзачами в холодное, чугунное чрево ванны, с которой из за химии слезла эмаль. Достал из ящика заветную пачку порошка «СФ-2» — химия конечно, но лучше, чем просто хозяйственное мыло. Щедро сыпанул на одежду, сверху залил водой из шланга. Пока отмокает, успею сходить в приёмку, сдать барахло. Хотя бы часть. Потом вернусь, прополоскаю да выстираю с мылом, хоть панхуть будет приятно.