Партия в крак

Муторно, тепло и разлагающе-лениво. Шевелиться никакого желания. Оно и понятно. Отрубаться в одежде, едва приняв горизонтальное положение — не лучшее решение, когда каждое пробуждение и без того дается с трудом. Разнеженное как из парилки тело наотрез отказывается выплывать в холодную реальность. Еще и дождь, кажется, прошел: из открытого окна тянет влажной свежестью. С наслаждением кутаюсь в пушистые одеяла, зарываюсь лицом в подушку и едва ли не мурчу. Томно потягиваюсь, до хруста между лопаток, переворачиваюсь на другой бок, млея, как большой кот в своем уютном текстильном гнезде. И ни единой мысли в голове. Тишина, заполненная сиропом невнятных, пустых, но таких приятных сновидений. Ничего конкретного, даже никаких образов толком, сплошь цветные пятна и тихий, определенно мужской голос. По ту сторону яви я утрачиваю способность распознавать человеческую речь, но тембр и интонации пробирают до мурашек, вибрируют в солнечном сплетении и растекаются сладким напряжением по телу. Только более-менее проснувшись соображаю, что толком и не помню деталей такой приятной грезы. Увы, ловить ускользнувшее сновидение за хвост, когда уже полностью пришел в сознание, — дохлый номер, а потому с сожалением выдираю себя из ласкового капкана одеял и подушек. Раз проснулся — значит утро, а какое утро без чашечки кофе? Привычно достаю из Щели между Мирами порцию живительного напитка. Обнюхиваю свою добычу как охотничий пес, аккуратно делаю первый глоток обжигающего эспрессо. Губы совершенно самостоятельно растягиваются в довольной улыбке. Обнаружив у подножия чашки пару миниатюрных миндальных печенек, радуюсь вдвойне. Всегда обожал кофейни, щедрые на такие приятные мелочи. Жаль, за добытое из Щели нельзя оставить чаевые ресторану. Рассудив, что с этаким счастьем жизненно необходимо сидеть непременно на крыше и любоваться пейзажем, ступаю на Темный Путь, чтоб уже в следующую секунду усесться на прохладную черепицу. Лоохи мгновенно пропитывается капельками дождевой воды, но кого смущают такие мелочи, когда перед глазами вид на прекраснейший во всех мирах город, а запах отличного черного кофе смешивается с ароматом умытых весенним ливнем крыш и с терпкостью закатных лучей. Закатных. Вашу ж мать! Вечер, а значит, скоро явится Джуффин, дырку в небе над моим болтливым языком! Вот что мне стоило пригласить его, допустим, завтра? Или через пол дюжины дней… Черт побери! Кофе выпиваю практически залпом, морщась от боли. Обжёгся. Печеньем хрумкаю уже в гардеробной. Кто бы мне сказал, почему перспектива предстать перед шефом в мятой вчерашней одежде вызывает такую неприязнь. Можно подумать, он не заставал меня и в куда более неприглядном виде. Озадаченно скребу щетину на подбородке. Черт. Побриться бы... Что за дела, дорогуша? Удумал, понимаете ли, прихорашиваться! Давай уж сразу тащи его гулять под луной, нежно держась за руки, и чего там еще по программе?! Сидеть, обнявшись, на берегу Хурона?! Ага, а еще лучше сразу в спальню зазывай, чего мелочиться то?! Тем не менее, темно-серое лоохи и черная скаба перебираются, не без моей посильной помощи, с полок шкафа в ванну. Под яростный внутренний монолог о предельной глупости такого моего поведения, разумеется. А как иначе? За исправлением «мелких, почти незаметных» недочётов я провожу добрый час. И в бассейн окунуться не забываю. В каждый. И даже волосы привожу в порядок по всем рекомендациям сэра Мелифаро. Помнится, он как-то заявил, мол, раз уж цирюльника я к своим лохмам подпускать не желаю, то просто обязан хотя бы пользоваться приличным шампунем и бальзамом, чтоб голова моя перестала походить на кое-как увязанную копну рыжеватого сена. Подозреваю, он все же здорово преувеличил эстетические достоинства сена, но по большому счету, был тогда прав. Последним штрихом становится тщательное выскабливание бритвой щек, подбородка и прочей прилегающей к ним территории. Процесс сей сопровождается ставшим уже почти мантрой ворчанием на тему того, что время от времени делать собственную рожу чуть менее похожей на портрет австралопитека положено всякому цивилизованному мужчине. А то, что приспичило мне этим заняться именно перед визитом начальства... Что поделаешь. Даже в магическом мире случаются совпадения. Бль...агородная задница незабвенного Бубуты Боха! Случается именно то, чего я опасался. У выхода из ванной комнаты я застаю в зеркале ошалевшего от волнения мальчишку, с ярко-зелёными лихорадочно поблёскивающими очами. И, что самое паршивое: легкомысленная небрежность, которую я тщетно старался скопировать у самого себя, надеясь таким образом замести следы тщательных приготовлений, выглядит нарочитой, как у какого-нибудь придурка, пародирующего обложки глянцевых журналов. Вурдалаков мне в!.. Я едва не рычу от досады, запускаю пальцы в «небрежный», мать его, хвост, старательно приводя медового оттенка локоны к привычному беспорядку, поправляю лоохи — раз уж все равно не скрыть, что я по случаю сменил наряд, так хоть не буду пытаться «прикрыть срам фиговым листочком». Уж как есть, прошу любить и жаловать: болван, влюбленный — одна штука. Впрочем, если упаковать лохматую голову в тюрбан по отработанной годами технологии, должен получиться вполне сносный почти повседневный сэр Макс. Ага, конечно! Пряди непривычно скользкие и непослушные: все норовят остаться торчать то на лбу, то за ухом. Кто там с восхищением сравнивал дамскую шевелюру с жидким шелком? Так вот, оказывается, это никакой не комплимент! Это выражение сочувствия! «Ну где ты там, горе мое?» — Весело интересуется голос сэра Халли в моей голове. Пальцы вздрагивают от неожиданности и кое-как собранные было волосы снова бросаются в рассыпную, захватывая разом лицо и плечи. Я тихонько вою от досады, созерцая растрепанное безобразие в зеркале. Вот и что прикажете делать?! «Прости! Я сейчас. Ты в кабинете?» «На ярмарке в Нумбане! Разумеется, я в твоём грешном кабинете, Макс! В компании своей любимой колоды, твоего бомборокки и, какого-то вурдалака, до сих пор не вижу в кресле напротив обещанного партнера для игры в крак! Только не говори, что еще дрыхнешь или забыл о наших планах на вечер и удрал искать блудных сновидцев! Если так, считай, ты разбил мне сердце!» — даже безмолвная речь Джуффина, при всей невыразительности этого способа общения, сквозит веселым предвкушением вперемешку с шутливым гневом. «Минуту!» — практически умоляю. Предпринимаю все новые и новые попытки превратить взрыв на макаронной фабрике в привычный лохматый хвост. Безрезультатно. Такое чудо пока лежит далеко за пределами моего могущества. То пряди ложатся в то самое «небрежное» позорище, удавшееся мне с самого начала, то напротив, настолько вкривь и вкось, что даже если намотать на голову тюрбан и запихнуть под него все непослушные локоны, к концу вечера резинка вырвет половину растительности из моего и так бедового скальпа. Попытке к третьей руки и вовсе становятся влажными от пота и принимаются предательски дрожать от напряжения. Теперь этот кошмар, помимо всего прочего, стал путаться в пальцах. Будто ожил и вознамерился намертво привязать мою несчастную лапу к моей же, не менее несчастной, голове. Наведаюсь к цирюльнику, пусть хоть на лысо бреет! Завтра же! В конце концов на это неблагодарное занятие пришлось плюнуть. В зеркале теперь отражается рыже-русая встрёпанная эриния. Лоохи цвета темной стали вполне может сойти за тогу, даже взор вполне пламенный: как минимум, радужки медного оттенка и вполне отчётливо светятся. От избытка чувств, надо понимать. Чего тут скажешь? Красавец! «По крайней мере, шеф точно не заподозрит меня в тщательных приготовлениях к встрече» — успеваю утешить себя по пути в башню. То есть ровно в ту секунду, что требуется мне, дабы шагнуть в кабинет Темным Путем. Джуффин уже сидит на диване, вальяжно закинув руку на спинку. В другой покоится тонкостенный стакан с темно-янтарной жидкостью. Светлые глаза мгновенно сканируют мою не слишком презентабельную тушку, и их обладатель кривит тонкие губы в приветливой усмешке. — Не прошло и дюжины лет! Чем ты таким занимался, хотел бы я знать? Подбирал лоохи поприличнее для свидания? Вздрагиваю. Благо дело, взгляда не отвожу и даже в лице, хочется верить, не меняюсь. Лишь спустя миг соображаю, что это была всего навсего шутка. Наверное. По крайней мере, никто не мешает мне ухмыльнуться и фыркнуть, будто именно так и обстоят дела на самом деле. — Не тот предлог. Не «к» свиданию, а «со» свидания. Надеюсь, известие о том, что у меня бурный роман с подушкой не разобьёт тебе сердце? — ехидства в голосе хоть ложкой черпай, — Все таки вижусь я с ней реже, чем хотелось бы, а потому застал меня твой зов в ее пылких объятиях! — Ясно все с тобой! — смеется шеф, — Садись уж за стол, горе мое, бери карты. Деньги то ты хоть, надеюсь, не забыл? Иначе что прикажешь мне у тебя бессовестно выигрывать? Тут-то моя выдержка и приказывает долго жить. Изнутри пробирает клокочущий нервный смех, а ум в панике мечется, пытается вспомнить, в каком ближайшем уголке моего обширного дома может обнаружиться какая-нибудь наличность. Чисто теоретически, в любом. Зная мою рассеянность, могу голову дать на отсечение, ничем не рискуя, что если собрать все короны, валяющиеся моей милостью по этому грешному - условно миниатюрному - замку, можно купить на них амобилер, а то и не один. Джуффин изумленно моргает, уставившись на меня, как на восьмое чудо света. Оконное стекло едва не вылетает от его хохота. — Ну ты даешь, Макс! Дырку над тобой в небе! Кто ж приходит играть в крак с пустыми карманами?! Грешные Магистры! Чувствую, что краснеть дальше просто некуда, виновато посмеиваюсь, а про себя прикидываю, мог ли я оставить хотя бы сотню-другую корон в кабинете, как это принято у нормальных людей, чтоб далеко не бегать. Теоретически, конечно, мог. Ведомый смутной надеждой, лезу с ревизией в монументальный рабочий стол. Ни разу не использовал его по прямому назначению, к слову. Каково же мое удивление, когда в одном из ящиков обнаруживается клад. Эльдорадо и Пещера Чудес в одном... коробе. Полупустые кошельки — мои собственные, давно и благополучно посеянные на просторах Мохнатого Дома, накрепко забытые владельцем. Компанию им составляют аккуратные стопки корон и насыпи горстей. Надо думать, тоже оставленные в свое время где ни попадя. Нутро отзывается на сюрприз тихим растерянным хихиканьем. Похоже, все богатства, которые я полагал без вести почившими в недрах многочисленных комнат, все это время копились здесь. Королевские слуги — это, скажу я вам, нечто! Какие, однако, молодцы! Под недоуменным взглядом Джуффина победно волоку добычу обратно к креслу. Разумеется, можно было бы просто взять пару самых пухлых мешочков с монетами и не продолжать и так развернувшийся нынче вечером балаган. С другой стороны, раз уж он все равно пожелал развернуться, кто я такой, чтоб бездарно и незатейливо его свернуть? Абсурдность ситуации — превосходное лекарство от смущения, я считаю! Именно поэтому, у подножия кресла со звоном и грохотом приземляется извлеченный из стола ящик. В ответ на вопросительный взгляд Джуффина я только пожимаю плечами. Дескать, а что такого? — Ящиками мне деньги еще никто не проигрывал. Обычно ограничивались кошелями или расписками. Случалось, сундуки с коронами притаскивали на утро. А вот приволочь ящик, предварительно извлеченный из стола, — ты первый додумался! — Вот такой я большой оригинал, прошу любить и жаловать! Отсмеявшись, мы переглядываемся, обмениваемся последними, заключительными ухмылками, и, наконец, приступаем к тому, ради чего все это, собственно, затевалось. Джуффин шустро раздает карты, и мир для нас перестает существовать. В первой же партии мне везет с картами так, что я сам себя вполне мог бы заподозрить в шуллерстве, если бы лучше прочих не знал: отродясь мухлевать не умел. Проигрывать при таком раскладе — хуже смертного греха! А потому я беру себя в руки и обыгрываю Кеттарийца в карты. Да, вот такой я молодец! А если вспомнить, что человеку напротив специальным королевским указом запретили играть в общественных местах именно по причине того, что обыгрывает он всех и каждого просто виртуозно — так и вовсе, можно сказать, учиняю Джуффину неслыханный карточный разгром, хотя несведущий наблюдатель со мною бы решительно не согласился. Вторая партия тоже, внезапно, оказывается за мной. — Да ну нафиг! — бормочу, не веря своему счастью. Подозрительно кошусь на шефа: тот, кажется, удивлен и раззадорен не меньше моего. Неужели не поддавался? В груди бурлит искристыми пузырьками шампанского безудержный азарт. Похоже, я начинаю понимать Кеттарийца! На такое головокружительное ощущение зыбкого всемогущества, звенящее в кончиках пальцев «все и ничего», и правда, подсесть — проще простого! Последующая дюжина партий пролетает стремительным потоком ходов, сливается в сплошную карусель. Карты горят в руках, вгрызаются в строй расписных прямоугольников противника то изящной Тонкой Смертью, то громящим все и вся снарядом рогатки бабум. Короны мечутся от одного счастливого победителя к другому, как перепуганные рыбки. Глаза напротив напоминают уже не искристый лед, а синий пламень, от возбуждения буквально светятся в уютном полумраке кабинета. Роковая ошибка: заглянуть в них. Это сияние, кажется, вплавляется в мою темноту под закрытыми веками двумя болотными огоньками, холодному отблеску которых я вряд ли когда-нибудь смогу воспротивиться. Увлеченный игрой, Джуффин сбросил личину Почтеннейшего Начальника. Он, кажется, в этот миг абсолютно счастлив. Мое сердце пропускает удар. Замирает, дабы в полной мере запечатлеть в себе этот образ, впитать без искажений. Молодое хищное лицо озарено поистине лисьей улыбкой: уголки тонких губ замерли в полушаге от того, чтоб обнажить слишком острые для человека зубы - не то в радостном оскале, не то в широкой лукавой ухмылке. Цепкий взгляд внимательно следит за каждым движением карт на столе. На миг мне мерещатся вертикальные зрачки кота, следящего за пойманной, но еще живой пока мышью. Будто ждет, когда же добыча попытается сбежать, чтоб снова прихлопнуть ее лапой, придушить и так повторять раз за разом. Пальцы вздрагивают. Буквально в последний момент удается каким-то чудом пресечь самый идиотский порыв в моей жизни. Сердце комом бьётся в глотке. А взгляд, предатель, уже успел прикипеть к тонкой серебристой пряди, стекающей по смуглому лицу к мужественному подбородку. Черт подери! Во рту мгновенно пересыхает. Еще немного, и я просто и бесхитростно провел бы кончиками пальцев по его щеке, аккуратно заправляя этот грешный ручеек лунного света за ухо... Мать вашу. Вот поэту лучше бы и дальше спать мертвым сном. Довольно и того, что сам жест до пошлости мелодраматичный, до тошноты. Раздраженно прогоняю дурацкое наваждение. Воображение - расквитаюсь с ним позже - услужливо подсовывает новые картинки одна краше (кошмарнее) другой — только успевай отмахиваться. И взгляд от оппонента отвести не в силах. Закономерно, партию я с треском проигрываю: эту, и все последующие. — Макс, карты на столе, если ты забыл, — в гулкой тишине раздается глубокий, чуть надтреснутый голос, разгоняя стайки мелких термитов по загривку. И далеко не сразу до одурманенного сознания доходит смысл слов. — Прости, — тушуюсь, отчаянно смыкаю зубы на фильтре сигареты, даже не обратив внимание, удосужился ли ее поджечь, и утыкаюсь носом в разноцветные картонные прямоугольники в ослабевших пальцах. Неплохой, к слову, расклад мне выпал. Победить можно запросто. И мне это даже с горем пополам удается. Смущенно улыбаюсь. Неуклюже сметаю свой выигрыш в ящик, так и стоящий у моих ног. Шеф с совершенно нечитаемым выражением лица наблюдает за творящимся со мной безобразием, давя на плечи неподвижным взглядом. Он недовольно цокает языком и сгребает со стола последние сыгравшие карты, бережно убирает колоду в карман. Мне же остается только растерянно следить за его неспешными движениями, выдыхая облачко подрагивающего дыма. Попытки сообразить, что делать теперь — бесплодны. По идее, следует проводить гостя восвояси — или, на худой конец, в гостиную — раз уж продолжать азартно меня грабить он больше не намерен. Но что-то мне подсказывает: так просто я не отделаюсь. — С тобой сегодня невозможно играть, сэр Макс, — досадует Джуффин, откидываясь на спинку дивана. Взгляд его блуждает по мне, и я почти физически ощущаю, как он медленно ползет с плеча на шею, к бешено пульсирующей артерии, на почти незаметно прикушенную клыком в уголке губу и подрагивающую в пальцах почти выкуренную в одну затяжку сигарету, стекает расплавленным свинцом на грудь, и я осознаю, что дышу так, будто минимум треть пути до кабинета только что пробежал по лестнице пешком. — Это никуда не годится, — выносит вердикт сэр Халли. — Неужели все так скверно, горе мое? — О чем ты? — примеряю самую невинную из доступных мне сейчас улыбок. Кого я пытаюсь обмануть? Или надеюсь, что в начальстве внезапно проснется сострадание и оно тактично свернёт неудобную тему? Ну да, а потом догонит и еще раз свернёт. Шею. Как индюшонку. — Не прикидывайся дураком, пожалуйста. Сейчас не тот случай, когда ты можешь себе позволить быть ничего не понимающим болваном, так что сосредоточься, будь добр. Что и требовалось доказать. Тяжелый взгляд льдистых глаз закатывает в мягкую обивку кресла не хуже свалившейся на голову гранитной плиты. — Макс, скажи честно, чего именно ты от меня хочешь? — Нуу… — растерянно тяну. Не правду же ему говорить? Точнее не ту правду. Впрочем пасть моя принимается за спасение хозяйской задницы не дожидаясь команды мозга: — А чего мне хотеть от своего начальника и друга? Дней свободы от забот побольше, посиделок за краком почаще, новых фокусов в коллекцию… Ты же меня знаешь, я крайне примитивное существо! Сделать меня счастливым проще простого! Мое выступление прерывает заливистый хохот шефа. Сухой треск айсберга. Послушно прикусываю свой болтливый язык и наблюдаю, возможно, излишне внимательно, за реакцией единственного зрителя. Смех его обрывается так же резко, как возник, в голосе - ни капли веселья, и взгляд тот самый, потроха ледяными иголочками к позвоночнику подкалывающий. — Чушь. И мы оба это знаем, Макс. Прости уж, но вопрос мой касается желаний Вершителя, а не обычного юного взбалмошного колдуна. Так что будь добр. Болтливый мой рот на мгновение теряет способность произносить членораздельные звуки. В крови стынет страх: он все понял, знает. Сердце заполошно бьется в груди, норовя выпрыгнуть и сбежать, раз уж нерасторопный хозяин его отчего-то медлит. Глупый орган гонит по венам колючую подмороженную вязкую кашу. Какого черта?! — Спасибо за беспокойство, Джуффин, но с этим я разберусь сам. Без тебя. Я уже не маленький. Не лезь. — Голос звенит от напряжения и злости. — Вот, значит, как? — От ласкового тона, предназначенного исключительно для сильно провинившихся придурков, вроде меня, мороз до костей пробирает. — А ты не забыл, Макс, что, во-первых, не так давно ты проиграл мне в карты сто лет своей распрекрасной жизни, и мне было бы обидно лишиться честного выигрыша, не распробовав и половины. А во-вторых, желания твои сейчас, душа моя, на прямую связаны со мной, если я не ошибаюсь. А я, сам понимаешь, редко ошибаюсь в таких вещах. Мне напомнить основное свойство твоих желаний? — Да неужели! Страсти какие! — все еще огрызаюсь, но уже скорее по инерции, просто ворчу. — Рад бы забыть, да не дают. Но ты ошибся. Нет у меня толком никаких желаний… такого рода. И из Ехо я от тебя никуда не денусь. Не настолько крепко ты наступил мне на сердце, чтоб мечтать о всяких глупостях или из лучшего города во всех Мирах бежать, теряя тапки. Даже если бы меня в нем ничего, кроме очарования места, не держало. Да и для того, чтоб похерить отношения с замечательным другом и прекрасным начальником тоже основание так себе, не находишь? — Бессовестно подлизываюсь, но в таком деле чайная ложка меда в бочке дегтя не помешает. Впрочем, и не поможет. Джуффин ухмыляется, всем своим видом давая понять, что моя лесть раскрыта и оценена по достоинству, однако тон его от этого, ожидаемо, не смягчается ни на йоту. — Я то, положим, и впрямь «нахожу». Только, Макс, одно дело — понимать это умом, и совсем иное — осуществить на практике. А уж убедить в этом подсознание и в процессе не допустить возникновения никаких положенных по случаю желаний — вовсе мало кому подвластное чудо. И ты, увы, не из числа этих умельцев. Что бы ты себе по этому поводу сейчас ни думал. — Да нет никаких проблем с желаниями. — фыркаю раздраженно. — Очень уж удачный Вы мне мир подобрали для фабрикации биографии. Там, знаете ли, «гей» и все синонимы этого слова считаются страшным оскорблением для любого уважающего себя мужчины. — подумав пол секунды, решаю пояснить диковинный в местных реалиях термин, — Гей — это… — Знаю, — нетерпеливо отмахивается сэр Халли, — Все таки я неплохо изучил тамошнюю культуру, прежде чем приниматься за творчество. И нет, Макс, то, что для тебя это табу, делу никак не помогает. Скорее наоборот. Запрятанные в подсознании желания, в отличие от более-менее осознанных, практически не поддаются контролю. По крайней мере, на первых порах становления мага. Поверь, ты на меня сейчас смотрел не как несмышлённый мальчишка, понятия не имеющий, что делать со своей страстью. И тем коротким прикосновением, мысли о котором так настойчиво крутились у тебя в голове последние пол часа, дело, дай тебе волю, не ограничилось бы, можешь мне поверить. Возмущение клокочет в груди, однако возразить мне нечего. Страшно признать, но, кажется, этот поразительный тип прав. Как и всегда. Взгляд сам собой опускается в пол под тяжестью смущения и вины. — И что мне теперь с тобой делать, несчастье? — С мягкой, малость ироничной улыбкой интересуется сэр Халли. — Понятия не имею. — развожу руками. Что правда — то правда. Фиг знает, как мне теперь выкручиваться. Со вздохом честно признаю: — На вашем месте я бы послал себя куда подальше. Да и на своем склоняюсь к тому же варианту. Рано или поздно перегорит, пройдет. Только посмеемся потом. — Не обижайся, Макс, но уж ты-то в подобной ситуации непременно ринулся бы спасать несчастную душу. Не совсем уж в ущерб себе, любимому, разумеется, но, чем Темные Магистры не шутят, может даже смирно потерпел бы влюбленного болвана рядом какое-то время, если бы эта перспектива не вызвала бы у тебя резкого отвращения. Скажешь, не было прецедентов? — Были, — Тяжело вздыхаю. — Хотя, я в целом плохой пример: легко схожусь с людьми, легко отпускаю на волю. Да и мою искреннюю симпатию заслужить не так уж сложно, так что закрутить приятную, ни к чему не обязывающую интрижку, мне, как правило, ничего не стоит. А вот «терпеть» кого-то рядом с собой из сострадания, как по мне, подло. И это все, разумеется, так, если я не занят в данный момент чем-то посерьёзнее. Или кем-то. Одариваю шефа одним из самых тяжелых своих взглядов, надеясь, что он поймет намек на одну из основных причин, почему я не рассматриваю иного варианта, кроме «Нет». Сказать прямо просто не хватает духу. А этому ни жарко ни холодно. Сидит с хитрющей полуулыбкой, постукивает пальцем по почти опустевшему стакану. — И все-таки вернемся к вопросу. Чего ты от меня хочешь? Упрямо молчу. Врать о таких вещах глупо, а произнести вслух правду у меня язык не поворачивается. Да и мы оба прекрасно знаем, чего я хочу сейчас на самом деле. Либо сбежать из этой дурацкой башни на край света, либо добраться таки до Джуффина и тогда… А что тогда? Сам пока представляю крайне смутно. Прикоснуться? Подержать за руку, трогательно переплетя пальцы? Поцеловать? Вжать в этот грешный диван, отпустить бурлящее в крови нетерпеливое черт-те что и посмотреть, к чему это приведет? Бред! Сучий, мать его, бред, абсурд! — Да ты, в конце концов, женат, дюжину вурдалаков тебе под одеяло! — наконец срываюсь. — Чего ты мне голову тут морочишь?! Или думаешь, я потяну лапы к человеку, который мало того, что мужик, мой начальник и, мать твою, создатель, так еще, будто этого мало, давно и прочно занят?! У меня, удивишься, тоже гордость имеется. — Успокойся, Макс. И маму мою всуе не поминай, от греха, — снисходительно посмеивается этот пройдоха. — Женат я был тридцать лет назад. И именно тогда, провожая леди Рани в путешествие по Мосту Времени, я с ней простился. Был уверен, что навсегда. Примерно так, по большому счету, и получилось. Я то за три дюжины лет изменился не то чтобы слишком сильно, а вот она… Для нее с нашей последней встречи прошло куда больше времени, и провела она его куда занимательнее, чем я, по уши зарытый в спасение Мира и привязанный, до кучи, к креслу Почтеннейшего Начальника. Складывается картинка? — Складывается, — киваю растерянно. — Теперь она для тебя что-то вроде леди Сотофы? Очень хорошая старинная подружка, так что ли? — Примерно, — ухмыляется собеседник. Вид у него в этот момент слегка мечтательный и ни капли не печальный, как можно было бы ожидать. — Ну, и что теперь? Все равно предпочтёшь страдать и, запершись в спальне, выть в подушку от одиночества? — Вот еще! Подушка мне нужна для того чтобы в неё спать, а повыть я вполне могу и на луну. Благо в Ехо она красивая: большая и зеленая. — Натуральный вурдалак! — веселится шеф. — И все-таки я предпочитаю чтоб в Ехо Вершители по ночам на луну не выли. Это, знаешь ли, спать мешает. Так что иди-ка ты сюда, горе мое. — Решили пожалеть и обогреть? — скептически поджимаю губы и скрещиваю руки на груди. Вот ещё! Только жалости мне и не хватало. — Что ты. Я не настолько великодушен, — плотоядно ухмыляется шеф, а у меня будто все кости разом вспыхивают гулким, но не обжигающим пламенем от его взгляда. — Если бы я так уж хотел, чтобы ты выбросил все эти глупости из своей лохматой головы раз и навсегда — ты, поверь мне, именно это и сделал бы еще тогда на крыше, когда просил подучить тебя полезным фокусам. Язык мой прилипает к нёбу, а глотка сжимается не в силах пропустить в легкие ставший вдруг вязким воздух. Не могу поверить собственным ушам. Не могу решить, что теперь делать с такими выбивающими всякую почву из-под ног новостями. Хочется сбежать и тихонько заскулить от ужаса в каком-нибудь далеком темном углу. Хочется остаться на месте и узнать, что будет дальше. Или подорваться с кресла, снести этот чертов столик и вжать кеттарийца в спинку короткого, неудобного для горизонтального времяпрепровождения дивана. А в действительности я только ошарашенно хлопаю ресницами, не в силах подобрать отвисшую челюсть и сказать хоть что-нибудь. Понятия не имею, сколько мы так сидим, безмолвно пялясь друг на друга. В какой-то момент Джуффин лениво поднимается с насиженного места и сердце мое замирает от догадки. Шанс упущен. Сейчас он направится к выходу, а я, трусливый дурак, так и останусь с вывороченными из груди чувствами и пустыми руками. Это было бы правильнее, логичнее всего. Действительно, что он тут забыл? У Почтеннейшего Начальника наверняка есть дела поважнее и поинтереснее, чем наблюдать памятник офонаревшему сэру Максу, исполненный в мельчайших подробностях и в натуральную величину. Губы мои успевают скривиться от защипавшей в носу горечи, но… Но все внутри обрывается, когда высокая фигура в серебристом лоохи делает неспешный шаг в мою сторону. На втором шаге я почти глохну от грохота собственного пульса в ушах и немею от перехватившего горло спазма. Слов внезапно становится так много, что они разрывают пересохшую глотку, толкаются локтями и от того ни единое так и не может протиснуться. На третьем — последнем — шаге, мне кажется, я умер. Вымерз изнутри, выгорел до тла, замер в смертном сне. Чиффа медленно протягивает мне руку и я как загипнотизированный вкладываю свои заледеневшие пальцы в его ладонь. Встаю, влекомый этим наваждением, и ног под собой не чую. Наваждение… Точно наваждение, иллюзия. Морок. Это не может происходить на самом деле! На смуглом лице ухмылка, будто ее хозяин знает обо мне все на свете, читает мое сердце как открытую книгу. Так уже было, вспоминаю я. Когда-то давно, в самом начале моего приключения, когда я еще только пришел в этот чудесный Мир, когда я сам еще не был ни грозным колдуном, почти всемогущим Вершителем, ни растёкшимся на целый собственный мир демиургом, ни его овеществившимся сном. Сам не замечаю, как оказываюсь сидящим на диване, по другую сторону стола. Растерянно смотрю на кресло, в котором, по идее, должен бы сидеть и трястись от сладкого ужаса пред кеттарийским хищником. Перевожу взгляд на Джуффина, щекочущего нервные окончания на плече и бедре своим непривычно близким теплом. Кожу ласково покалывает его яркой, искрящейся магией, закручивающейся незримыми протуберанцами. — Нет… — произношу одними губами. Не то. Говорить сейчас, в принципе, — не то. Но я говорю. И почти себя за это ненавижу. — Не нужно. Я… Мне… Отпусти меня, Джуффин. Пожалуйста. Это… — вздрагиваю. Как вообще словами можно описать это?! — Я не держу, Макс. — пожимает плечами невозможное существо напротив. — Хочешь — можешь уйти. В принципе, я готов тебе сейчас позволить сделать вообще все, что пожелаешь. Ну, разве что кроме чего-нибудь совсем уж непоправимого. Можешь даже попытаться голову мне откусить, если быстро и аккуратно, чтоб я потом смог приделать ее на место. Как тебе? Киваю нерешительно. Мышцы одеревенели и не слушаются, я будто со стороны наблюдаю за происходящим: настолько абсурдным оно мне кажется. Растерянно смотрю в спокойные, чуть насмешливые светлые глаза и не могу пошевелиться. Просто не представляю, что делать. Все мысли выдуло студёным-обжигающим взглядом из черепушки. Безумно трудно действовать вот так: не повинуясь порыву, а методично потроша собственные чувства под наблюдением двух внимательных льдинок. Прозекторский, мать его, взгляд — честное слово! Или вивисекторский, если уж на то пошло. Все же я, слава Аллаху, пока что скорее жив, чем мертв, хотя к этому явно идет. Сглатываю вязкую, горьковатую — от дыма ли? — слюну, и все же решаюсь. Как минимум, одно свое желание, показавшееся в момент своего возникновения почти непреодолимым, мне удается припомнить. Поднимаю руку и с удовольствием отмечаю, что дрожь в занемевших пальцах я только ощущаю, но, спасибо Темным Магистрам, не демонстрирую. Прикосновение к чужой горячей щеке получается невесомым. Светлые волосы той самой пряди, так некстати выбившейся из-под тюрбана, липнут к влажной от волнения коже серебряной паутинкой. Джуффин на миг прикрывает глаза, как бы поощряя. Он слегка наклоняет голову, превращает легкое эфемерное касание подушечками пальцев в полноценную ласку и у меня что-то тихонько ноет, трепещет в груди от невесть откуда возникшей нежности. Разумеется, непривычно ощущать под ладонью вместо шелковистого девичьего бархата немного суховатую, колючую от наметившейся к вечеру щетины, мужскую щеку, но сейчас это не имеет решительно никакого значения. Сглотнув, подбираюсь чуть ближе. В глубине души потихоньку начинает пробиваться любопытство, и ошеломлённое оцепенение не выдерживает конкуренции — истаивает. Чуть смелее обвожу по самому краю ухо, щекочу нежную кожу за мочкой и с удовольствием отмечаю слегка ускорившийся пульс сонной артерии, когда я бережно прикасаюсь к шее под самой челюстью. Светлые глаза смотрят уже не так спокойно и сосредоточенно. Что-то новенькое появляется на дне зрачков, и это будоражит, подстёгивает азарт похлеще любых слов, вздохов и томно прикрытых век. Все нутро звенит от радостного предвкушения и замирает от сладкого ужаса. Непреодолимо тянет выяснить: а что еще я сумею вытянуть из непостижимых ледяных недр? Грешные магистры, как же хочется!.. Фыркаю, не сдержав мимолётную усмешку. Ну конечно! Джуффин был абсолютно прав: дай мне волю, одним невинным поглаживанием дело не ограничится! Поспешно сокращаю разделяющее нас расстояние, пока голос разума не оформил вспыхнувшую идею в слова и не разогнал всю безрассудную храбрость, как ветер сигаретный дым. В льдистых глазах мелькает насмешливое удивление, а я свои благоразумно прикрываю. Если еще и смотреть буду — точно от смущения сдохну. Или сбегу, что вероятнее. Замираю на мгновение в последний миг. Жалкие миллиметры. Поздно отступать, когда уже испил чужого тепла, попробовал на вкус обещание. Губы покалывает от предвкушения, и я бессовестно наслаждаюсь заполошным трепетом собственного сердца. Чужое дыхание дразнит разгорячённую кожу, и каким-то десятым чувством удается уловить ответное нетерпение. Или чудится? Пофиг. Прикасаться к мужским губам, оказывается, ничуть не хуже, чем к губам всех тех милых леди, которые мне это в свое время позволяли. Да какое там! Изысканная сладость запретного удовольствия на кончике языка пробирает до печенки. До одури непривычно изучать тонкие, малость обветренные губы, от которых пахнет местным трубочным табаком и капитанским бомборокки, успешно исполнившим роль темного рома. Зарываюсь пальцами в серебристые пряди у основания черепа, накрываю ладонью напряжённую жилистую шею и с удивлением ощущаю, как неуловимо вздрагивает этот невероятный человек. Черта с два я бы это умудрился заметить, если бы сам не был настолько на взводе! Невольно улыбаюсь в поцелуй. Решаюсь, наконец, попробовать его на вкус: провести кончиком языка по нижней губе, терпкой и пряной от алкоголя, слегка ее прихватить губами и… И больше ни черта я сделать не успеваю. Джуффин притягивает меня к себе, слегка царапает короткими ногтями кожу на затылке, не позволяет инстинктивно отпрянуть, когда чужие губы неожиданно жадно впиваются в мои. Шеф безраздельно перехватывает инициативу: терзает мои губы, явно наслаждаясь процессом, прикусывает аккуратно нижнюю и ведет по ней кончиком языка. Мне уже, в общем-то, и этого достаточно, чтоб поплыть в его объятиях перегретой восковой куклой. Потому когда он аккуратно, как бы интересуясь, не стану ли я возмущаться такой фамильярностью, углубляет поцелуй, я только склоняю голову чуть набок, чтоб ему было удобнее наглеть и дальше. Разум меркнет окончательно. Совершенно бесстыдным образом вжимаюсь в крепкую грудь своего начальника, только чудом умудрившись сдержать шумный вздох от прокатившейся по телу щекочущей волны возбуждения. Во рту беспардонно изучает каждый миллиметр чужой язык, а я только и могу, что плавиться от полузнакомых ощущений и впитывать жар тела напротив всей кожей, льнуть, стекать теплым киселем к чужим ногам и задыхаться. Еще мгновение, минуту, вечность. Пусть момент не заканчивается. Веселое искристое пламя ласково сжигает кости, бежит по венам, заставляет трепетать нутро, проникает в легкие запахом чужого тела, магии: будоражащим, диким, опасным. — Не попытаешься сбежать? — ехидно интересуется Джуффин, опаляя дыханием и так горящие — от поцелуя — губы. Отрицательно мотаю головой и притягиваю кеттарийца обратно, обвив смуглую шею руками. Глотаю его смешок, с готовностью подаюсь навстречу новому головокружительному прикосновению, тону в ощущениях. Еще немного и, пожалуй, я попросту взорвусь от избытка чувств. Почти не вздрагиваю, когда тяжелая ладонь ложится между лопаток и медленно скользит вдоль позвоночника вниз. Мышцы каменеют от предположения о конечной цели этого "путешествия". Лопатки, ребра, талия. Поясница… Его пальцы замирают на грани моего панического бегства: едва достигнув напряжённых почти до судороги ягодиц. Они дразнят, мимолетно прикасаясь к ложбинке, заставляют каждый прилегающий мускул нервно сжиматься до плотности черной дыры. — И сейчас не попытаешься сбежать? — ухмыляется этот кошмарный злодей, как бы нечаянно соскальзывая еще чуть ниже, от чего я подскакиваю на месте. — Это уж слишком! — рычу в пол голоса. — К такому я точно не готов. — Правда? — веселится шеф, косясь на недвусмысленно выпирающий "фиг-вам" на моем лоохи. — Правда! — огрызаюсь, нервно поправляя складки ткани так, чтоб смущающий нюанс не столь откровенно бросался в глаза и мстительно сообщаю: — Не я один, между прочим, возбудился. Нервно сглатываю, не в силах оторвать взгляд от схожих очертаний и расположения драпировки куда более светлой ткани. — Ну а чего ты ожидал, набрасываясь на меня с поцелуями? — веселится этот ужасный тип. А мне и ответить-то нечего. Действительно, чего? — Ладно уж, горе мое. Поиграем в трепетных влюбленных, раз уж по-другому тебе никак, — весело фыркает Чиффа, приобнимая меня за плечи. Горячий поджарый бок оказывается так близко, что я сквозь ткань чувствую размеренно вздымающиеся ребра, точеный изгиб талии и увитое стальными мускулами бедро. Я с любопытством изучаю свои ощущения от столь необычной близости, и остаюсь вполне удовлетворен результатом ревизии. Странно, конечно. Ново, но, чего греха таить, чертовски приятно, оказывается, прикасаться к худому крепкому телу, будто вылепленному искусным скульптором. По крайней мере до тех пор, пока эти бесстыдные ощупывания чужой тренированной тушки не влекут за собой никаких последствий. Хотя бы не в ближайшем будущем. — Будешь водить меня на свидания под луной, устраивать пикники на берегу закатного моря и трепетно целовать мои робкие уста? — издевательски хихикаю, дабы отвлечься. А то мало ли, последствия таки настигнут прямо здесь и сейчас! Впрочем, попытка вообразить себе только что обозначенную картинку вызывает у меня уже настоящий приступ хохота в комплекте со снисходительной улыбкой Джуффина. — Разумеется, буду, — посмеивается это нечто, до сих пор прикидывавшееся нормальным угуландстким колдуном. — И на свидания водить, и целовать, и соблазнять бессовестно, и даже нагло приставать, а после, когда ты в ужасе попытаешься сбежать, — с удовольствием ловить! — продолжает вещать, нависнув коршуном над моей перепуганной рожей и сделав страшные глаза. — Издеваешься? — недовольно хмурюсь. На деле же стараюсь не заржать бессовестно от абсурдности предложения и не заскулить позорно от ужаса. Только уголок рта истерично подёргивается. — Развлекаюсь, — ухмыляется в ответ кошмарный тип. С секунду мы сверлим друг друга напряжёнными, серьезными взглядами. Того и гляди, воздух затрещит от статического электричества. Миг! И мы оба срываемся на громкий, заливистый хохот. Один на двоих. Да уж. Кто бы мог подумать!