The rules of the Coven

      Внезапный крик, полный такой боли, что мурашки пробежали по коже, заставил Ёсана оторваться от книги. Он замер, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из глубины леса. Его прозрачные крылышки нервно затрепетали. Первым порывом было броситься в дом за помощью, но тут крик повторился ещё громче и отчаяннее.       Сердце Ёсана дрогнуло, и он, не раздумывая больше, стремительно выбежал с крыльца, перепрыгнув через ступеньки, и мысленно взмолился лесу, чтобы тот указал ему путь. К его изумлению, деревья молчали, их ветви оставались недвижимы. Даже ветер будто бы стих. Но новый, душераздирающий вопль не оставил ему выбора. Полагаясь лишь на удачу и слух, Ёсан пустился бежать.              Лес сегодня был явно не в духе. Ёсану на каждом шагу встречались преграды: цепкие корни, внезапно падающие ветки, рыхлые кочки. Чтобы не спотыкаться и не ударяться, ему приходилось то взлетать на мгновение, то вновь приземляться, облетая деревья, чьи ветви непослушно тянулись ему навстречу. Это сильно замедляло его, но он изо всех сил старался быть быстрее и лишь спустя время осознал, что выбежал на знакомую поляну, на которой находилась граница, созданная Сонхва.              В нескольких метрах от нее, за сияющей линией, лежал тяжело дышащий заяц. Неизвестно как, животное угодило в огромный, ржавый капкан. Ёсан на мгновение застыл в недоумении. Крики, которые он слышал, определённо были человеческими, но сейчас у него не было времени для раздумий. Он не мог бросить беззащитное существо в беде.              Сердце Ёсана сжалось. Он прекрасно осознавал, чем грозит пересечение магической границы. Перед его глазами промелькнули необычайно серьёные и разочарованные лица его хёнов, когда Ёсан случайно пересёк границу в прошлый раз. А сейчас это будет сделано с чётким намерением. Неуверенность заставила его замереть. Но, видя, как заяц судорожно вздрагивает от боли, он сделал свой выбор.              — Я только освобожу его и сразу вернусь, — убеждал он себя, медленно приближаясь к сияющей нежно-голубым линии. — Это займёт всего несколько минут... Неужели за это время может что-то случиться?              Сделав последний шаг, он пересёк границу. Мгновенно нежное голубое сияние сменилось ярко-алым, а сама линия начала извиваться, подавая тревожный сигнал. Поджав губы и стараясь не думать о последствиях, Ёсан подбежал к зайчонку. Испуганный зайчонок, увидев его, начал вырываться ещё активнее, лишь сильнее раздирая свою лапу.              — Тихо, милая, успокойся, — ласково проговорил Ёсан, опускаясь перед ней на колени, давая зверьку привыкнуть к своему присутствию. Он осторожно, чтобы не напугать зверька ещё больше, коснулся её мордочки и погладил за ушком. Он следил, чтобы его движения были медленными и плавными, надеясь немного успокоить раненое животное. — Я помогу тебе, обещаю.              Его взгляд скользнул по железным дугам, изучая механизм. Сердце заныло от жалости. Его пальцы скользнули по холодному металлу, нащупывая пружину. Найдя защёлку, он изо всех сил надавил на неё. С громким щелчком железные челюсти капкана разомкнулись, и Ёсан бережно высвободил истерзанную лапку.              Не теряя ни секунды, он бережно положил руки на окровавленную рану. Из его ладоней полился нежный зеленоватый свет. Целебная магия обволакивала конечность зайчихи, останавливая кровь, сращивая порванные сухожилия и сломанные косточки.              Едва лапка зайчика затянулась, она вырвалась из рук Ёсана, метнулась в кусты и исчезла в густой траве. Ёсан тяжело вздохнул, чувствуя, как вместе с адреналином из него уходит и сила. Он потратил немало энергии на исцеление. Теперь нужно быстро вернуться обратно за границу, пока его отсутствие не заметили.              Он уже поднялся, отряхнул колени и сделал шаг к мерцающей линии, как вдруг лес вокруг него ожил. Из-за вековых стволов, как тени, вышли волки. Десяток пар холодных, жёлтых глаз уставились на него. Они выходили беззвучно, образуя вокруг него плотное кольцо. Шерсть на их загривках была взъерошена, а челюсти подрагивали, обнажая острые клыки.              Ёсан замер, чувствуя, как его полупрозрачные крылышки нервно подрагивают за спиной. Мысли в голове метались, ища пути к отступлению, но волки смыкали круг всё теснее. Он был в ловушке.              И тогда из чащи, прямо сквозь шеренгу волков, шагнул тот, кто явно был их вожаком. Это был высокий, мускулистый мужчина с лицом, изуродованным шрамами, и взглядом, от которого стыла кровь. В его сильной руке безвольно болтался тот самый зайчонок, которого Ёсан только что спас. Зверёк был жив, но не двигался, парализованный страхом.              Незнакомец медленно, с насмешливой нежностью, погладил зайчика по голове, а потом его холодные глаза поднялись на Ёсана. На его губах играла ухмылка, больше походящая на оскал.              — Надо же, — его низкий голос прозвучал в установившейся тишине слишком громко. — А заманить тебя оказалось легче легкого. Пришлось, конечно, подождать, пока твой Ковен уедет по своим делам. Но это того стоило. Всё, что потребовалось — это немного поиграть на твоих чувствах. Как предсказуемо для феи-лекаря.              Он бросил зайчонка в траву, и тот, пискнув, скрылся в кустах. Ёсан был рад, что хотя бы он будет в безопасности.              — Что вам нужно? — голос Ёсана дрогнул, несмотря на все попытки взять себя в руки. Он знал, что выдает его не лицо, а крылья, они трепетали за его спиной с частотой испуганного птичьего сердца, живя своей собственной, предательской жизнью.              — Видишь ли, нам нужна фея. А точнее, твои крылья. И по счастливой случайности, один знакомый нам Ковен приютил у себя одну, — его взгляд скользнул по переливающимся перепонкам крыльев Ёсана с таким хищным взглядом, что у того по коже пробежали мурашки.              Ёсану не нужно было объяснять, что это значит. В их хрупких, нежных крыльях была заключена вся их магия, сама жизненная сила. Высушенные и перемолотые, они становились ингредиентом для могущественных и запретных ритуалов, способных перевернуть миры или погрузить их во тьму. И именно поэтому Королевство Фейри было скрыто за столь мощными барьерами, что ни один чужак не мог проникнуть внутрь без приглашения, а внутри работала только их собственная магия.              — Что же, не будем терять времени, — небрежно бросил он. — Схватить его.              Волки, до этого момента замершие в ожидании, с глухим рыком сделали шаг вперед, смыкая кольцо. Ёсан некуда было отступать, он был окружён. Быстро взлететь? Бесполезно. Они срежут его на взлете, это же оборотни. Он был целителем, его магия лечила раны и не нужна была для схваток, как у фей-воинов. Отчаяние, холодное и липкое, подползало к самому горлу.              Оборотни уже опасно близко приблизились к Ёсану, как раздался такой низкий и налитый ледяной яростью голос, что волки даже на мгновение замерли.              — Что здесь происходит?              Ёсан обернулся, и его колени чуть не подкосились от внезапного приступа слабости и дикого облегчения.              — Сан… — тихо выдохнул он.              Сан медленно перешагнул через пылающую алым границу, и всё вокруг, каждый листок, каждая травинка, будто замерло. Но его тяжелый взгляд был прикован только к вожаку. Ёсан ещё никогда не был так рад видеть разгневанного Сана.              — Я спрашиваю еще раз, — Сан произносил слова медленно, отчеканивая каждый слог. — Что, чёрт возьми, здесь происходит, Ким Ёнхван? В какой момент ты и твоя стая вшивых псов решили, что нападение на одного из Ковена Ким — это хорошая идея?              Воздух вокруг Сана заколебался, наполнившись запахом озона и грома. Ни один волк не посмел сделать и шага ему навстречу. Они только огрызались, отступая под его взглядом. Ёнхван, пытаясь сохранить маску уверенности, сжал кулаки, но по его напряженной спине было ясно, что он просчитался.              Он знал, что из Ковена кто-то да остался, ведь они никогда не оставляли свой дом без защиты. Но он рассчитывал схватить фею до того, как обнаружат её пропажу. Колдун, нанятый для создания тех криков, должен был воздействовать лишь на подсознание феи. Разве он мог допустить ошибку?              Мысли в голове Ёнхвана метались, как пойманные в западню звери. Силы были неравны, и он это понимал с первой же секунды. Оборотни создания сильные, но бессильны против ведьмы уровня Чхве Сана. Даже вся его стая, мгновенно вырвавшая бы глотки обычным ведьмам, была здесь бесполезна. Их план был прост: выманить, схватить, исчезнуть. Теперь же они стояли перед тем, чье имя даже среди его сородичей произносили с опаской, оглядываясь через плечо.              — Кажется, твой заклинатель ошибся в расчётах, Иден, — голос Сана прозвучал настолько уверенно, словно тот мог прочитать мысли волка. — Или ты всерьёз полагал, что наш дом не почувствует чужое колдовство, проникающее за его границы?              — Ты что-то путаешь. Мы всего лишь прогуливались, — попытался оправдаться Ёнхван, но его отговорка прозвучала слабо даже для него самого. — А твой питомец сам вышел сюда поиграть.              Сан не удостоил его ответом. Его на вид безразличный взгляд скользнул по Ёсану, оценивая его состояние на предмет повреждений, а затем вернулся к Ёнхвану. Молчание Сана было страшнее любых угроз.              — Убирайтесь, — наконец произнес Сан. Он сказал лишь одно слово, но оно настолько было пропитано его магией, что у нескольких волков шерсть на загривках встала дыбом, и они со скулением отпрянули назад. — Пока я не передумал и не решил, что ваши шкуры станут достойной компенсацией за испорченный вечер и послужат отличным ковриком для моего крыльца.              Волки, почуяв явную опасность, заскулили громче и начали пятиться к вожаку, прижимая уши к голове. Ёнхван сжал челюсти до хруста. Унижение перед всей стаей жгло его изнутри, но инстинкт самосохранения оказался сильнее гордости. Он резко кивнул и дал знак отступать.              В следующее мгновение стая растворилась в лесной чаще, отступая так же бесшумно, как и появилась. Ёнхван бросил на Сана последний взгляд, полный обещания, что это не конец, и скрылся за деревьями.              На поляне воцарилась тишина. Ёсан, наконец, позволил себе выдохнуть, и его ноги подкосились. Он едва устоял, чувствуя, как дрожь, которую он сдерживал всё это время, накрывает его с головой.              Сан медленно повернулся к нему. На его лице не было ни капли того облегчения, которое сейчас чувствовал Ёсан. Лишь ярость и... разочарование.              Тишина затягивалась, становясь невыносимой.              — Сан-а, я... — начал Ёсан, но слова застряли в горле.              — Молчи, — отрезал Сан. Его голос оставался таким же резким, будто перед ним был не Ёсан, а все ещё Ёнхван. Сан ещё никогда так с ним не разговаривал, и он подавил желание вздрогнуть. — Идём домой. Сейчас же.              Он не стал ждать, развернулся и пошёл по тропе, даже не удостоверившись, что Ёсан следует за ним. Ёсан, не смея ослушаться, побрел к нему, переступая через волшебную границу. Магия Ковена снова мягко обняла его, но привычное тепло сейчас не могло растопить напряжение в его груди.              Дорога до дома показалась вечностью. Ёсан едва поспевал за Саном, спотыкаясь о невидимые корни, его крылья за спиной трепетали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он кусал губу чуть ли до крови, пытаясь загнать обратно ком, подступивший к горлу.              Сан не свернул к крыльцу, не повёл его в дом. Он напрямую направился к массивной деревянной скамье, стоявшей в тени старого клёна. Её вид заставил сердце Ёсана упасть куда-то в пятки.              Он зажмурился на секунду, пытаясь совладать с дрожью в коленях. Он не любил приносить неприятности. Не любил, когда в нём разочаровывались. Не любил нарушать правила и тем более получать наказания.              Сан остановился у скамьи. Он был абсолютно спокоен, в отличие от него самого.              — Подойди, разденься и займи положение, — сказал он негромко, но было ясно, что это приказ.              Ёсан послушно снял одежду, аккуратно сложив её на соседней скамье. Его обычный тремор рук начал усиливаться. Затем он медленно склонился над полированной деревянной поверхностью, приняв хорошо знакомую ему унизительную и в то же время странно привычную позу. Он устроился так, чтобы провести в ней долгое время, чувствуя прохладу кожаной обивки.              Он услышал, как Сан встал позади него. Тёплая, широкая ладонь легла на его всё ещё нетронутые и бледные, обнажённые ягодицы. Это прикосновение было на удивление нежным, почти ласковым, и от этого контраста ёкнуло где-то глубоко внутри. Прикосновение было твёрдым, но не грубым. Пока что.              — Знаешь, чего я больше всего боюсь, Санни? — голос Сана прозвучал тихо, задушевно, будто они вели доверительную беседу, а не готовились к суровому наказанию. Его пальцы медленно, почти задумчиво поглаживали нежную кожу. — Не твоего непослушания. Даже не нарушения правил.              Он сделал паузу, и Ёсан почувствовал, как его собственное сердце замерло в ожидании.              — Я боюсь того дня, когда выйду искать тебя… и не найду. Нигде, — ладонь на мгновение замерла, будто вжимая в память эту мысль. — Ты хоть представляешь, каково это? Когда кричишь, а в ответ лишь тишина. Сегодня… сегодня этот страх был так близок, что я почувствовал его вкус. Он металлический, как кровь. Если бы Сонхва не изменил границу, научив её отслеживать твоё местоположение после предыдущего раза… Если честно, я не думаю, что успел бы к тебе.              Его рука снова начала двигаться.              — Эти правила, эта граница… Как думаешь, для чего они? Ты больше не в Королевстве, чтобы иметь возможность свободно разгуливать в одиночестве. Это единственное, что стоит между тобой и миром, который погубит тебя как только ты дашь ему возможность. А ты… ты так легко перешагнул её. Ради чего? Ради животного, который даже не был основной приманкой?              Голос Сана дрогнул, впервые за весь разговор в нём послышалась неподдельная, сдерживаемая боль.              Ладдонь оторвалась от его кожи. Ёсан зажмурился, инстинктивно сжимаясь в ожидании первого удара, чувствуя, как по его спине пробегает холодок, а крылья бессильно опускаются.              — Ты знаешь, что бывает с феями, которых вылавливают такие как они? Их не больше находят. Нам повезло, что я успел. Несколько синяков на твоей заднице это ничто по сравнению с тем, что могло бы случиться.              Ёсан не выдержал. Слёзы, которые он сдерживал, хлынули ручьём. Его плечи затряслись.              — Прости... прости, хён, — вырвалось у него прерывисто, голос срывался от тяжёлого, гнетущего чувства вины. — Я не хотел... я не думал, что ты так испугаешься... Я просто не мог его оставить...              Сан замер на мгновение, наблюдая, как его фея дрожит от осознания своей ошибки. Затем он, не говоря ни слова, медленно обошёл скамью и встал перед Ёсаном. Он опустился на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне, и его руки мягко прикоснулись к влажным от слёз щекам.              — Тише, Санни, — прошептал он, и его голос стал глубже и мягче. — Я знаю. Я знаю твое доброе сердце. Оно одно из лучших, что известны мне.              Он наклонился вперёд и тёплыми, сухими губами коснулся его лба. Затем перенёс поцелуй на виски, на веки, закрытые от стыда, и наконец щёки, смахивая губами солёные капли.              — Я прощаю тебя. Слышишь? Ты прощён.              Его пальцы нежно перебирали светлые волосы Ёсана, успокаивающим, повторяющимся движением.              — Мне тоже жаль, что всё так вышло. Жаль, что мне приходится это делать, — он кивнул на скамью. — Ты действовал из чистых побуждений. Но ты должен научиться ставить свою безопасность и безопасность Ковена на первое место. Всегда.              Сан ещё раз нежно поцеловал его в лоб и встал. Он медленно вернулся на свою позицию позади Ёсана.              — Сегодня тебе не нужно будет считать количество ударов. Мы будем здесь столько, сколько потребуется, чтобы этот урок усвоился.              Ёсан зажмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Объяснения причин наказания закончились. Теперь пришло время для самого наказания.              Первое прикосновение было не совсем ударом, а скорее хлопком, который больше сообщил о начале, чем причинил настоящую боль. За ним последовал второй, на том месте, с той же самой, отмеренной силой.              Сан, не спеша, принялся разогревать кожу. Лёгкие, чёткие шлепки ложились ровными очередями, один за другим, создавая ровное, нарастающее тепло.              У каждого в Ковене был свой подход к наказаниям. Кто-то начинал с сильных ударов сразу, кто-то растягивал паузы, доводя до изнеможения ожиданием, кто-то бил настолько хаотично, держа в напряжении, что следующее место, на которое придётся удар, предсказать было невозможно.       Ёсан сквозь начавшее затуманиваться сознание заметил знакомый стиль Сана. Он всегда придерживался одного ритма и методично увеличивал силу, слой за слоем погружая в боль, пока она не становилась единственной реальностью. Он разогревал кожу медленно, не оставляя ни единого неохваченного участка.              Шлепки продолжали падать с одинаковой силой, нагревая кожу до ровного розового свечения. Боль была пока терпимой, но Ёсан знал, что это лишь подготовка, прелюдия к настоящему наказанию. И этот знакомый, почти успокаивающий ритм был одновременно и утешением, и напоминанием, что быстро они не закончат. Они будут здесь ровно столько, сколько Сан сочтёт нужным.              Ритм не менялся, но с каждым новым шлепком ладонь Сана будто становилась тяжелее. Тёплое жжение постепенно перерастало в глубокое, пронизывающее тепло, а затем в отчётливую, жгучую боль. Кожа под его рукой заметно алела, становясь чувствительной и горячей.              Ёсан почувствовал, как его тело начало инстинктивно сопротивляться. Мышцы спины и бёдер напряглись, пытаясь хоть как-то смягчить удары. Но он знал, что делает себе только хуже. Напряжение заставляло боль отдаваться резче, делая каждый следующий шлепок ещё невыносимее.              Он заставил себя выдохнуть и сознательно отпустить напряжение. Расслабить плечи, спину, мягко обмякнуть в поясе. Это давалось с трудом. Тело требовало сжаться в комок, но сознание подсказывало, что только так можно пройти через это. С каждым выдохом он пытался мысленно отпустить боль, позволить ей просто быть, не борясь с ней. Это не делало удары мягче, но помогало не сломаться, не начать рыдать и вырываться раньше времени. Он просто лежал, принимая каждый подаренный Саном хлопок о свою разгорячённую кожу, и старался дышать глубже.              Когда он уже почти привык к ударам, Сан прервался. Его ладонь легла на горячую кожу, не шлепая, а просто прижимаясь к равномерно покрасневшей поверхности.              — Хороший мальчик, — тихо сказал Сан. Его голос прозвучал почти нежно, и от этого у Ёсана что-то внутри успокоилось. — Ты хорошо держишься. И правильно расслабляешься. Но, милый, твоя кожа уже привыкла к моей руке.              Он отступил на шаг. Воздух позади Ёсана зарядился лёгким статическим электричеством, снова запахло озоном и громом, как обычно бывает, когда Сан использует свою магию или близок к её использованию. Ёсан, не поднимая головы, краем глаза увидел слабое свечение.              В воздухе с лёгким щелчком материализовался изящный, отполированный блеска паддл из тёмного дерева. Сан взял его в руку, привычно взвешивая.              Ладонь снова легла на его поясницу, поглаживая и успокаивая.              — Готовься, — мягко предупредил Сан, проводя прохладной деревянной поверхностью по разгорячённой коже Ёсана. Тот вздрогнул от контраста температур. — И постарайся не напрягаться.              В воздухе свистнуло дерево.              Первый удар паддлом был пробным — не сильнее, чем шлепок Сана в полную силу, но совсем другим по ощущению. Боль не растекалась волной, а концентрировалась в одной точке. Ёсан резко вздохнул, и его пальцы вцепились в край скамьи.              Второй удар лёг рядом. И снова та же сфокусированная, упругая боль. Сан не спешил. Он наносил удары с такой же методичностью, как и рукой.              Ёсан зажмурился, пытаясь снова выровнять дыхание и расслабиться, но теперь это было в разы труднее. Тело вздрагивало от каждого нового прикосновения дерева, мышцы предательски напрягались, опережая удар. Казалось, будто ему на места ударов кладут раскалённые монеты.              Сан видел, как ягодицы и бёдра Ёсана покрывается алыми прямоугольниками, и следил, чтобы они ложились ровно. Он надеялся, что этот урок останется выжженным в памяти Ёсана до самого конца, и им не придётся повторять это.              Ритм паддла не ускорялся, но каждый удар обрушивался на кожу с неумолимо возрастающей силой. Теперь от ударов тело Ёсана дёргалось, а по залитой огнём коже расходились багровые, почти фиолетовые полосы. Боль стала заполнять всё сознание.              Тихие стоны боли превратились в надрывные крики. Ёсан вжался лбом в прохладное дерево скамьи, пытаясь найти точку опоры в этом аду. Его дыхание превратилось в короткие, судорожные всхлипы между ударами. Он пытался контролировать его, но получались лишь прерывистые, захлёбывающиеся рыдания.              — Ай-ай-ай... ХЁН! П-прости... — его голос сорвался в высокий визг, когда паддл обрушился точно на самую чувствительную часть.              Слёзы и сопли ручьями текли по его лицу, собираясь на коже под ним. Но теперь к обычным проявлениям боли добавилось нечто иное. Его крылья, обычно спокойные, вздрагивали и хлопали в конвульсивном, беспорядочном ритме, словно крылья пойманной бабочки. Отчаянные взмахи безуспешно пытались поднять его в воздух и избежать этой боли. А кожа по всему его телу начала излучать тусклое, неровное, болезненное свечение. Оно пульсировало в такт его отчаянному сердцебиению, то разгораясь ярче в момент удара, то затухая в короткие мгновения передышки. Это была магия его сущности, вытекающая наружу от переполнявшей его боли.              Он знал, что заслужил это. Знал с той самой секунды, когда пересёк границу.              Сан видел это свечение, слышал отчаянные хлопки крыльев и надрывающие душу крики. Его челюсть была сжата, но он не останавливался. Он видел, как кожа под паддлом меняла цвет, и следил, чтобы урок был усвоен раз и навсегда. Он не мог допустить, чтобы Ёсан снова оказался в опасности.              Сан на мгновение остановился, его ладонь легла на вздыбившуюся от частого дыхания спину Ёсана. Голос прозвучал громко, заглушая чужие всхлипы.              — Ты переступил главный запрет, Ёсан. Добровольно покинул безопасную территорию, поддавшись на очевидную провокацию, и не поставил в известность об опасности члена Ковена, который в случае непредвиденного смог бы тебя защитить. Из-за этого ты чуть не оказался в лапах оборотней. Ты рисковал не только собой. Если бы они схватили тебя, под ударом оказался бы весь Ковен.              Он поднял паддл, и его голос стал твёрже.              — Десять завершающих.              Первый удар обрушился на самую середину, уже разогретую до пунцового состояния. Ёсан резко вскрикнул, его тело дёрнулось, а крылья на мгновение застыли в неестественном напряжённом изгибе.              Второй удар лёг чуть ниже, пересекая первую полосу. Ощущение было иным — жгучим и резким, заставившим его задохнуться в середине рыдания. По спине пробежали мурашки, а свечение кожи вспыхнуло ярче, пульсируя в такт бешеному сердцебиению.              Третий удар пришёлся чуть выше, и боль от него, смешавшись с предыдущими, создала сплошной участок кожи в огне. Ёсан застонал, прижимаясь лбом к скамье, пытаясь уйти от боли, но она настигала его везде. Его пальцы бессильно скребли по коже скамьи.              Четвёртый удар был самым жёстким на тот момент. Он пришёлся по границе уже обработанной кожи и более светлого участка. Резкий, почти рвущий, он вырвал у Ёсана громкий, детский крик. Слёзы хлынули с новой силой, а крылья затрепетали в отчаянном, беспорядочном ритме, сметая опавшие листья.              Пятый удар вернулся в центр, и это было похоже на удар раскалённым утюгом по открытой ране. Боль стала белой, ослепляющей. Ёсан перестал кричать, его тело пронзила судорога, а дыхание превратилось в частые, короткие всхлипы. Он мог лишь беззвучно шевелить губами, повторяя «прости», «мне очень жаль», «я не хотел».              Шестой удар пришёлся по верхней части, отдаваясь глухой болью. Тело Ёсана обмякло, окончательно сдавшись. Он больше не пытался сдержать слёзы или крики. Рыдания стали глубже, надрывнее, а свечение кожи стало тусклым и ровным, словно из него выжали всю энергию.              Седьмой удар был безжалостным. Боль от этого удара была чистой, будто его существование свелось к этой единственной точке страдания.              Восьмой удар заставил Ёсана снова резко вскрикнуть, но крик был уже хриплым, сорванным. Он уткнулся лицом в руку, пытаясь заглушить звук, но это не помогало. Крылья его медленно, устало опали, лишь кончики их мелко дрожали.              Девятый удар был предпоследним. Сан вложил в него всё, что оставалось. Ёсан почувствовал, как по его бёдрам разлилась странная, почти обжигающая теплота, а в ушах зазвенело. Он замер, затаив дыхание, ожидая финала.              Десятый, последний удар был не самым сильным, но самым осознанным. Боль от него была ясной и... завершающей. Когда эхо от удара раскатилось по двору, воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, исходящими из самой глубины души, рыданиями Ёсана и тихим шелестом его затихающих крыльев.              Всё было кончено.              С глухим стуком паддл откатился в сторону и, прежде чем коснуться земли, рассыпался мириадами искр, растворившись в вечернем воздухе. Вся суровая сосредоточенность в один миг ушла с лица Сана, сменившись бездонной нежностью и болью.              — Всё, милый, всё кончилось, — его голос прозвучал сдавленно и глубже обычного, пока он стремительно опускался перед скамьей на колени. Его руки, ещё секунду назад безжалостно бившие его, теперь осторожно, с дрожью касались взмокшей спины, и разглаживали спутанные волосы на затылке Ёсана. — Ты всё выдержал. Ты такой сильный, такой прекрасный мальчик, я тобой очень горжусь.              Воздух рядом с ними зарядился тёплой, обволакивающей энергией. И прямо из ничего, в клубах мягкого золотистого тумана, материализовалось большое, глубокое кресло с высокими подлокотниками и мягкой спинкой, обитой тёмным бархатом.              — Тише-тише, сейчас, — бормотал Сан, легко поднимая Ёсана на руки, словно тот весил не больше пушинки. Он сам сел в кресло, а затем, с безграничной осторожностью, устроил дрожащего фею у себя на коленях. Ёсан полулёг на бок, его щека прижалась к груди Сана, а разгорячённая, пылающая кожа ягодиц и бёдер лишь слегка касалась ткани брюк, чтобы не причинять лишней боли.              И тут всё напряжение, вся выдержка Ёсана лопнули. Он судорожно, почти задыхаясь, вжался в Сана, уткнувшись мокрым от слёз и соплей лицом в его шею. Его пальцы вцепились в ткань рубашки, а всё тело сотрясали мощные, разрывающие рыдания.              — П-прости... п-прости, хён... — вырывалось у него между прерывистыми всхлипами, слова тонули в спазмах. — Я б-больше н-никогда... Мне т-так ж-жаль... Я не х-хотел...              Ёсан прижимался к его широким плечам, словно пытаясь спрятаться в них от всего мира, от боли, от собственной глупости. Его крылья, теперь безвольно опущенные, всё ещё мелко подрагивали, а по спине пробегали судороги после рыданий. Он был полностью разбит, опустошён и бесконечно благодарен за это убежище, за эти крепкие руки, что держали его теперь так бережно.              Сан запрокинул голову, чтобы глубоко вздохнуть, но замер, заметив движение в глубине двора. Все шестеро стояли там. Ковен вернулся раньше срока.              Сонхва закусил губу до крови, и всё его тело было подано вперёд, словно он порывался броситься к ним. Но тяжёлая, удерживающая рука Хонджуна на его плече недвусмысленно говорила ему оставаться на месте. Рядом Уён прятал лицо в плече Чонхо, который смотрел на происходящее с мрачным, понимающим выражением, крепко обняв его за плечи. Юнхо скрестил руки на груди, его обычно безмятежное лицо было серьёзным, а взгляд полон безмолвной поддержки. Минги стоял чуть поодаль, опустив глаза, но сжатые кулаки выдавали его внутреннее напряжение.              Они все видели и слышали, но не вмешались, прекрасно понимая, что это время было только для них двоих. Для Сана, который должен был преподать урок, причиняя боль тому, кого любил больше всего. И для Ёсана, который должен был принять эту боль как искупление. И теперь им обоим нужно было найти утешение друг в друге, и залечить не только физические раны.              Взгляд Сана встретился с вопросительным взглядом Хонджуна. Сан, всё ещё держа на руках трясущегося Ёсана, коротко кивнул, дав понять, что всё под контролем. Этого было достаточно, чтобы Хонджун, на правах Главы, мягко, но настойчиво развернул Сонхва, который в последний раз бросил полный боли взгляд на спину Ёсана, и сделал шаг к двери, уводя за собой остальных.              Они понимали, что сейчас важно дать им побыть наедине. Дать Сану возможность тихими словами и лаской постепенно, без лишних глаз и стресса, вернуть Ёсана из этого уязвимого, разбитого состояния обратно к покою и чувству безопасности.              Когда двор опустел, Сан снова сосредоточился на дрожащей фее в своих объятиях.              — Всё хорошо, милый, — тихо прошептал он, гладя взмокшие волосы. — Всё позади. Я с тобой.              Ёсан лишь глубже зарылся лицом в его шею, беззвучно кивая, его рыдания постепенно стихали, сменяясь истощёнными всхлипами.              Нежно обняв Ёсана, Сан прижал его голову к своей груди, чувствуя, как тот весь вздрагивает от остаточных рыданий.              — Всё кончилось, малыш, — прошептал он, и его голос дрогнул. Разбитое состояние Ёсана ранило его самого острее любой физической боли. Он чувствовал, как фея инстинктивно прижимается к нему, ища защиты, а не отстраняясь. И эта безоговорочная потребность в нём после только что пережитой боли наполняла Сана одновременно щемящей нежностью и чувством глубокой ответственности.              Аккуратно приподняв лицо Ёсана, Сан заглянул в его глаза, полные слёз.              — Ты со мной, Ёсан, — тихо сказал он. — Говори. Я слушаю.              Стеклянные глаза феи широко распахнулись, будто от неожиданности, что его действительно готовы выслушать. Новый поток слёз хлынул по его щекам, и он снова уткнулся в плечо Сана, беззвучно кивая.              — Так больно... — вырвалось у него прерывисто, слова шли параллельно с теплом, что просачивалось в него через объятия. — Н-но... я знаю, что... я заслужил...              Его барьеры рухнули окончательно, и он зарыдал с новой силой, всё тело мелко дрожа, словно от озноба. Хрупкий. Нуждающийся в защите. И всё это доверенно ему. Сан чувствовал, как сжимается его сердце.              Пока Ёсан плакал, Сан нежно гладил его по волосам, шепча, какой он храбрый, как прекрасно держался, как это дорого ему быть тем, кому Ёсан доверяет свою боль.              — Ты был неправ, выйдя за границу, — тихо сказал Сан, не прекращая поглаживать его спину. — Но твоё сердце всегда стремится помочь. Я видел это сегодня. Это восхищает меня. Мне жаль, что ты получил такое наказание, действуя из чистых побуждений.              Постепенно рыдания стихли, сменившись прерывистыми всхлипами. Напряжение окончательно покинуло тело Ёсана, он полностью обмяк в объятиях Сана, словно в них единственное безопасное место на свете.              — Меня беспокоит, что я причинил тебе такую боль, — голос Сана стал глубже, в нём слышалась его собственная уязвимость. — Мне было тяжело... тяжело проводить это наказание, но я хочу убедиться, что оно надёжно сохранится в твоей памяти. Поэтому позволь мне теперь о тебе позаботиться. Это нужно нам обоим.              Ёсан всхлипнул и прижался к нему ещё сильнее, его пальцы снова вцепились в рубашку Сана, но теперь не в порыве отчаяния, а в поиске точки опоры. Он, казалось, впервые задумался не только о своей боли, но и о том, что пережил Сан.              — Не отпускай, — тихо прошептал он.              — И не подумаю, — Сан обнял его крепче, позволяя тому устроиться поудобнее, прижимая губы к его макушке. — Мы будем здесь столько, сколько нужно. Пока мы оба не успокоимся. Тебе нужны объятия, а мне нужно знать, что ты в безопасности.              От этих слов последнее напряжение покинуло Ёсана. Он снова обмяк, его тело начало запоминать Сана, его твердость, его запах, тепло его рук. Его дыхание наконец выровнялось, становясь глубже и спокойнее, а веки тяжелели от нахлынувшей усталости. Сан лишь крепче держал его, обещая без слов, что будет охранять его покой, пока тот не восстановит силы.              Тишину во дворе нарушили осторожные шаги. Из тени дома вышел Сонхва, его лицо было напряжённым, а в руках он сжимал небольшой голубой флакон с кремом.              — Я... я принёс кое-что от синяков, — произнёс он, немного запинаясь, и его взгляд беспокойно скользнул по Ёсану, прижавшемуся к Сану.              Конечно, они могли бы исцелить кожу магией за несколько секунд. Даже сам Ёсан, будучи целителем, справился бы с этим. Но тогда какой смысл был в наказании? Боль и память о ней — вот что должно было остаться как урок.              Ёсан, застигнутый врасплох, вздрогнул и инстинктивно крепче прижался к Сану. Он не знал, что они уже вернулись.              — Вы... вы уже здесь? — тихо спросил он всё ещё прерывистым голосом от недавних слёз.              — Мы вернулись раньше, детка, — мягко ответил Сонхва, не вдаваясь в подробности. — Обсудим это позже. Его вопросительный взгляд перешёл на Санa. — Можно я нанесу крем? Это поможет снять воспаление.              Сан, прекрасно понимая, что истинная причина появления Сонхва здесь это его потребность убедиться, что с Ёсаном всё в порядке, мягко улыбнулся и кивнул.              — Конечно. Спасибо, Сонхва.              Сан осторожно передал дрожащую фею в его объятия. И в тот самый миг, когда Сонхва принял на себя вес Ёсана, прижимая его к своей груди, воздух позади них замерцал, и материализовался удобный широкий диван с мягкими подушками. Сонхва, не оглядываясь, сел, а Сан помог тому устроить Ёсана животом вниз поперёк его колен, чтобы тот мог удобно растянуться.              — Потерпи немного, хорошо? — тихо сказал Сонхва, нанося на пальцы прозрачный гель с лёгким травяным запахом.              Первого прикосновения Ёсану оказалось достаточно, чтобы он резко вздохнул и зажмурился. Крем был холодным, почти ледяным, и его лёгкое прикосновение к раскалённой, невероятно чувствительной коже причиняло острую, жгучую боль. Но Ёсан лишь тихо постанывал, сжимая пальцы в кулаки и упираясь лбом в мягкую ткань дивана. Он не сопротивлялся. Это было больно, да, но это была иная боль, и она не шла ни в какое сравнение с тем, что он только что пережил. Это было для его же блага, и он это понимал. Он доверял Сонхва так же, как доверял Сану, позволяя тому заботиться о себе, даже если забота в данный момент была болезненной.              Больше всего на свете Ёсан хотел провалиться сквозь землю от стыда. Но сквозь туман унижения и боли пробивалось другое, куда более сильное чувство — благодарность. Благодарность за то, что Сан нашёл его в лесу. За то, что не дал оборотням утащить его в неизвестность. За это болезненное, но справедливое наказание.              Он чувствовал, как по его щеке скатывается последняя слеза, но на смену ей пришла странная, умиротворённая усталость. Он был как физически, так и эмоционально выжат.              — Всё хорошо, — тихо сказал он, больше самому себе, чем окружающим. — Теперь всё хорошо.              Сан, услышав это, лишь положил руку ему на голову, и этого простого жеста было достаточно. Ёсан закрыл глаза.              Когда Сонхва убрал руку, на коже Ёсана остался лишь лёгкий серебристый отблеск крема. Он аккуратно затянул крышку крема, а Ёсан на его коленях уже почти дремал, убаюканный равномерными поглаживаниями по спине.              — Кажется, наша феечка засыпает, — тихо заметил Сонхва, глядя на Сана.              Тот улыбнулся, глядя на мирно сопящую фею.              — Урок усвоен, судя по всему. И усваивается дальше, во сне.              В этот момент из дома выглянул Уён с двумя кружками дымящихся напитков в руках.              — Для пострадавших, — прошептал он, ставя кружки на подлокотник кресла Сана и маленький столик рядом с Сонхва.              Ёсан приоткрыл один глаз и пробормотал сквозь сон.              — А горячий шоколад?...              В воздухе повисла пауза, а затем Сан тихо рассмеялся.              — Да, малыш, и твой шоколад. Но сначала вода.       Пальцы Сана щёлкнули, и в воздухе материализовалась бутылка с прохладной чистой водой. В горлышке уже торчала соломинка.       — Пей, — мягко, но настойчиво сказал Сан, поднося бутылку к губам Ёсана. — Ты потратил много сил.       Ёсан, почти не открывая глаз, послушно сделал несколько глотков прохладной воды. Это было не так вкусно, как шоколад, но тело, вымотанное от боли и слёз, с благодарностью приняло влагу. Он бессильно откинулся обратно в объятия Сонхва, как только Сан убрал бутылку, и она так же исчезла, как и появилась.              Сонхва покачал головой, но в его глазах читалось облегчение. Если Ёсан снова капризничает из-за напитка, значит, всё действительно не так плохо.              Сан медленно поднял ладонь и провёл ею в сантиметре от спины феи, не касаясь.              — Спи, — мягко скомандовал он.              И Ёсан окончательно обмяк, погружаясь в глубокий, исцеляющий сон, наведённый лёгким заклинанием. Его крылья, всё это время беспокойно подрагивавшие, наконец замерли, раскинувшись как два перламутровых опахала.              Сонхва не уходил, продолжая сидеть с Ёсаном на коленях, будто охраняя его сон. Сан тоже не двигался с места.              В дверях дома одна за другой стали появляться тени. Сначала Хонджун, затем Юнхо с Минги, и Чонхо. Они не подходили близко, и пока не задавали вопросов, просто стояли там, на пороге, оказывая поддержку своим присутствием.              Ёсан, уже спящий, что-то почувствовал. Он приоткрыл глаза и увидел их — свою семью. И этого было достаточно. Он снова закрыл глаза, и на его губах застыла едва заметная, умиротворённая улыбка. Конечно, ему ещё предстоял отдельный разговор с Ковеном, но не сейчас же верно? Сейчас он намерен отдыхать и наслаждаться заботой своих хёнов. О проблемах можно будет подумать потом.