Я просто не знал, где публиковать стихи, но хочу честные рецензии

Белый Суд Сначала — белый. Только белый. Ни неба, ни земли — пустяк, как будто мир ещё не создан, но смерть от страха уже сожгла косяк. И лёд трещит — не от морозов, а от того, что время вспять решило двинуться, и мёртвых вынудило встать. Они поднимались без усилий, как тень встаёт от света дня. Без пола, возраста, имен — лишь оболочка бытия. Ни бород, ни волос — голо. Как будто жизни не было никак. Они стояли, как солдаты, не смев ни плакать, ни вскричать. Кто я? Что я? Страшно, почему? Не спрятаться, не умереть. А сверху — только белизна, и в ней — присутствие настолько страшное, что кровь кипела обжигая кожу. Тишина стояла веками, пока Он — не заговорил. Голос громом вопросил: — Скажите, дети, почему вы жили мерзко? За что любили грех? За что вы предали Меня? Люди от страха вырвали себе волосы и пальцами тыкали в друзей, в мать и сына, обвиняя всех. Спасти бы лишь себя — никто не мог иначе, потому что ответов не было. Потому что никто не верил в это. Прошли века. И даже стыд — забыл, за что он здесь. И тишина опять упала, словно гильотина на повинного раба. Один — кто был, кто стал — не ясно, ни женщина ли он, ни муж, ни старец, ни юнец — взял дрожащими руками книгу, выпавшую из болота белой пустоты. Обложка тёмная. Слова знакомые. Достоевский. он поднял её и прошептал: — Вот… здесь ответ. Я думаю, ты примешь… И вновь качнулась тишина. А Бог взглянул — и улыбнулся. Прощён был каждый. Никто не понял, почему. То ли в том ответ в искусстве, то ли в Фёдоре самом, а может, ты сам придумаешь, в чём смысл. Первородный грех прощён, и в Эдем обещанный зайдём. Какая же странная свобода тут, в раю, без возможности выбрать страх… 40 сорок лет скитался странец, большой народ и Моисей. в сороковых годах искал их немец и приглашал на газа-карусель. сорок лет — и кризис грянет, Сектор Газа слушает кобель, маной небесной, взрывами, бросается царь-иудей. сорок дней потопом накрывает мрак — их обитель, но так же сорок дней поста их Бога не забыта, и в сорок лет другой пророк миссией проник, как в сумерки — молитва. и сорок раз земля дрожит, как будто гнев её неистребим, любовь моя — бесспорна, но и гнев — невыразим. и кто-то скажет: «так устроен этот круг, судьбы хребет», но если сорок раз нас топит, значит, кто-то жаждет наш ответ. и в день, когда придёт вопрос: «почему вы жили в скверне?» — мы поднимем книгу, вспомним голос, что вёл сквозь сорок бурь, кто шёл совсем от злобы холост. и может, Бог посмотрит строго, но голос скажет нам внутри: «быть человеком — это много, когда весь мир — в огне зари». и сорок лет, и сорок дней, и сорок раненых эпох — всё лишь попытка тех людей, кто, падая, всё равно вставал, чтобы услышать первый вздох. сорок точек тех времён их можно нитью в круг связать, порочный круг сороковой нам точно надо разобрать. сорок кривых дорог к спасенью — и каждый шаг вели враги, но каждый след — к преображенью. Иди, иди, пока кто-то не стер следы. и если сорок тысяч правд сойдутся в ночь на Страшный Суд, мы не умолкнем — скажем вслух то, что века в себе несут: что человек — не ангел, нет, но он способен на усилие; и то, что Бог спросить намерен, мы тоже в сердце долго слышали. сорок минут, чтоб мир понять, сорок секунд, чтоб вымолвить: разобран круг — пора собрать ещё четыре.