Эпидемия одиночества

Спраут бежал, не чувствуя ног. Адреналин гнал его вперёд, заглушая боль в мышцах и рвущееся из груди дыхание. Он видел только спину Космо, мелькавшую впереди в полумраке, и слышал за спиной — страшный, мерзкий хор топота, хрипов и скрежета когтей по бетону. Мысль была одна: "Не отставать. Держаться. Он последний. Он не должен…" И в этот миг острая, жгучая боль пронзила его икру. Он вскрикнул — коротко, глупо, — и полетел вперёд, наткнувшись на груду мусора. Мир перевернулся. Прежде чем успел подняться, на него навалилась туша с гнилостным дыханием и стеклянными, ничего не видящими глазами. Губы, когда-то умевшие улыбаться, теперь были искажены оскалом, а зубы впились в руку, подставленную в последний миг для защиты. Космо, обернувшись на крик, увидел это. Увидел и застыл на долю секунды, в которой уместилась вся вселенная их общего страха. Потом сражённое тело Спраута дернулось, и монстры, потеряв к нему интерес, устремились дальше, за новыми жертвами, которых не было. Он не помнил, как оттащил Спраута в боковую комнату, как забаррикадировал дверь сломанным шкафом. Мир сузился до хриплого дыхания друга, до двух ран, из которых сочилась та самая чёрная жидкость. Они сидели на холодном полу, прислонившись к стене, плечом к плечу, как всегда. Тишина после бега была оглушительной. — Космо… — прошептал Спраут, и голос его уже был другим, с чужими хриплыми нотками. — Прости. — Молчи, — коротко бросил Космо, сжимая его руку так, будто мог силой воли остановить заразу. — Всё будет хорошо. Но ничего хорошего не было. Они оба это знали. Прошло пять минут. Пять вечностей. Спраут начал вздрагивать, его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. Он смотрел в потолок, а глаза его наливались густым, ядовитым красным цветом, будто за ними стояла вся тьма этого проклятого места. — Я… я их чувствую, — выдавил он. — Их зов. Он в голове. Он громче тебя. Мне… мне нужно идти. Космо видел, как уходит его друг. Как сознание Спраута тонет в чёрной липкой массе инстинкта. Оставались секунды. Слова были бесполезны. Мольбы — оскорбительны. Вместо этого Космо обнял его. Обнял крепко, по-братски, прижал его трясущееся тело к своей груди, чувствуя, как тот весь напрягся, как мышцы стали твёрдыми, готовыми к броску. — Я с тобой, — тихо сказал Космо, закрывая глаза. — Мы всегда вместе. Это был последний островок человечности в наступающем хаосе. И Спраут, на миг в его краснеющих глазах мелькнула агония, последняя искра того, кем он был, — ответил на объятие. Но это был не ответ друга. Это был рефлекс хищника. Голова Спраута дёрнулась, и его зубы, уже не человеческие, а острые и жадные, впились в шею Космо. Боль была ослепительной. Горячей. Космо не крикнул. Он только сильнее сжал Спраута в объятиях, чувствуя, как по его спине разливается тепло собственной крови. Он смотрел в красные, пустые глаза бывшего друга и видел в них лишь своё отражение — искажённое болью и принятием. Потом Спраут отполз, рыча, с каплями крови Космо на губах. Он был уже не он. Просто ещё одно тело в толпе потерянных. Космо прислонился к стене, слабеющей рукой пытаясь зажать рану. Холод разливался изнутри, вытесняя боль. Он смотрел, как Спраут уходит в темноту коридора, сливаясь с тенями, и слушал, как его собственное сердце бьётся всё тише и тише. Вот и конец. Ничего не осталось. Ни надежды, ни друзей, ни дома. Только тишина, сырость и чёрная лужа, медленно растущая под ним. Два потерянных ребёнка, которые так и не нашли дорогу назад. Всё кончено.