Два дурачка

Ходит дурачок по миру

Ищет дурачок глупее себя

Ходит дурачок по миру

Ищет дурачок глупее себя

***

      ...Он выжил. Выбрал жить, выбрал страдать и принимать боль. Но теперь он остался один в уже мёртвом и более никому не нужном мире. Сколько он провёл в забвении, внутри единого бульона, и сколько провёл после — не знал никто, даже он сам. Для падшего юноши само по себе время, как какое-то осмысленное понятие, перестало существовать вовсе. Оно словно остановилось в один момент: не было систем измерений, стабильного цикла дня и ночи. Жаркое солнце и холодная луна, кажется, совсем не двигались на фоне вечной ночи. Даже не так... Они исчезли навсегда!       Он спал, когда хотел; он ел (если находил), когда хотел; и пил, превозмогая рвотные позывы, когда хотел. Юноша не устраивал себе быт, не строил дом, убежище. Потому что всё это было связано с теплом и близостью, а они значили для него лишь боль. На песчаном, пропитанном кровью пляже, из обгорелых и гнилых брёвен и стёртых временем камней, кусков бетона, он соорудил... Надгробия. Всех, кто ему был ранее дорог... «Я», «Мама», «Кадзи-сан», «Акаги-сан», «Кэнсуке», «Тодзи», «Пен-Пен», «Каору-кун», «Мисато-сан» — её надгробие отличалось от всех единственным украшением — крестом, что всегда висел у неё на шее. Эта ржавая железка — единственное, что от неё осталось... А ведь она дала его ему с надеждой вернуться...       Последние три могилы: «Отец» — с кривыми от гнева и отчаяния иероглифами, с глубокими зазубринами, перечёркиваниями крест на крест. «Аска» — с идеально вырезанными символами, на которые были потрачены часы правок, и подписью «Прости»... и с половиной сердца... Безымянное недостроенное надгробие — должно было принадлежать Аянами Рей. Он отказался от него. Ибо тот человек, которого ранее ценил, оказался чудовищем...       Она — призрак. Существо. Временного Всё и Вечного Ничто. Не способное умереть, не способное ожить отродье Врагов Человечества. Она является во сне и наяву без всякого предупреждения. И лишь на короткий миг, чтобы поиздеваться — так считал узник пляжа. В привычной своей школьной форме она стояла над толщей воды, глядя прямо на него своими чёрными глазами с красными точками. Её нет, но она есть. От неё не избавиться, не убежать, не смириться. И он не хотел убегать, потому что устал и потерял смысл — не от кого больше прятаться в мире мертвецов...       И пришёл момент, когда это, уже ставшее привычным, трагикомичное подобие жизни дало сбой. Юноша отправился купаться. Он не умел плавать, всегда боялся воды, боялся моря. Но теперь преодолел этот страх. Это оказалось единственным, что ему было под силу исправить в себе. Какая ирония... Уставший он лёг на мокрый песок, всматриваясь в далёкие огни на небе: на редкие метеоры, врывающиеся в атмосферу; на медленно пролетающие, ещё рабочие спутники; на далёкие звёзды. Последние когда-то были прекрасны, когда-то переливались блеском одна за одной, собирались в родные созвездия — а ныне только пустые термоядерные шарики, до которых человечество в лице его одного не достигнет н и к о г д а.       Он повернул голову вбок, чтобы вновь увидеть её — чудовище. Как странно, в этот раз она задержалась на подольше... Она, чутка наклонив голову, оскалилась мерзкой улыбке из абсолютно прямых монолитных зубов. Мальчик впервые за время, возможно, даже по-настоящему дрогнул, готов был вскочить. Но прежде чем он успел что-либо сделать, его омыло рыжей водой с ног до головы. Призрак, к счастью, исчез. Вздох облегчения последовал за ним вместе с горькой улыбкой и поникшим от зова совести взглядом. Перед сном он захотел посмотреть на море. Сколько себя помнит здесь, мальчик постоянное перед сном хотел смотреть за этот кровавый в вечных сумерках горизонт, где плещется Ангелов кровь. То был его единственный ритуал. Но что толку? Волны почти всегда были спокойны, ни приливов, ни отливов. А ветер сюда никогда не заглядывал, а столб дыма от костра, без каких либо колебаний, спешил на встречу с Всевышним, только вот без жертвы. Воздух застыл здесь, стал казаться гуще и теплее. Иногда кружилась голова. И чем дольше он «жил» на этом пляже, тем тяжелее становилось дышать...       Но вот, бесцельно смотря в чёртову воду, краем глаза он заметил что-то неестественное на своём берегу. Море всегда приносило с собой какие-нибудь сюрпризы, будь то пластик, остатки чьей-то одежды, мёртвое животное или размокшие до безобразия журналы да книги. Юноша резко развернулся... И увидел её — девочку, лежащую без сознания. В разорванном красном комбинезоне, с перевязанной рукой, с закрытым глазом и рыжими волосами. От неё сладко пахло клубничным шампунем... Да. Да! Точно такую же он запомнил ещё тогда, давно. В их первую совместную ночь: хрупкую девочку, что звала маму и плакала. А он, вместо того чтобы разбудить, утешить, помочь — хоть что-нибудь! — покинул её, чтобы не рисковать...       «Нет... Нет-нет-нет-нет-нет! Это не может быть! Это... это всё призрак! Это она... Она играет со мной!» — панически убеждал себя Синдзи. Но его конечности не слушались. Они заставляли ползком приближаться к ней, сантиметр за сантиметром. Дыхание сперло, лёгкие устроили диверсию. Кровь и не думала застыть — сердце решило жадно прокачивать его через себя на рекордные сто восемьдесят ударов. Виски налились свинцом, взгляд стал темнеть, а слезы словно прорвали невидимую плотину, выдавливая все свободные соки из организма. Мальчик чувствовал, как склизкий песок проминается под его пальцами, как впивается в кости колючий мусор, и что-то мясистое залезало под ногти, как воздух с шипением выходил из чего-то плотного, полумёртвого.       Он уже был вплотную к ней, но она не исчезала. Это не призрак, иначе бы исчезла во мгновение. Это действительно она? А может, это его лучшая работа, призванная поиздеваться над остатками его души? Но какой бы ответ себе он ни давал, узнать наверняка было нельзя...       Синдзи... коснулся её... Какая она тёплая! Какая она мягкая! Кожа мальчишки успела на ладонях успела затвердеть в плотную корку грубых рубцов, но то не мешало ощутить каждый квадратный миллиметр её юного тела. Но, что главное, она дышала... Но может ли иллюзия дышать? Точно! Иллюзиям не нужно дышать! И если это действительно Аска, та самая боевая подруга, то юноша был уверен, та будет сопротивляться. Удивлённый своей решительностью, он сел верхом на неё, склонился над её умиротворённым лицом, обхватил дрожащими пальцами её шею... И сжал со всей силы. И страх, и гнев, и радость, и печаль смешались в единый поток и неприрывный поток. Он хотел убить это. Назло призраку заявить: «Я отверг своё прошлое! Отрекись же и ты от меня!».       Но подсознание боролось, пыталось пробить железобетонный аргумент мальчишки. Сквозь толщу эмоций Оно давало надежду: «Если это действительно Аска? Если это и вправду она? Ты хочешь убить её?.. Снова?..» Что-то щёлкнуло... И руки его дрогнули, чтобы сжаться с новыми силами. Хруст. То была гортань. Пальцы его встретили сопротивление. «Если это правда Аска... То она должна сопротивляться! Это ведь её кредо, её путь и смысл жить!» — Он не мог поверить, что такая сильная девушка, как она, могла отбросить желание жить... И оставить его в одиночестве. А потому упрямый гнев превратился в смиренное отчаяние, искренняя радость превратилась в хлипкую надежду, печаль в безнадёжность. А страх... А что страх? Страх никогда не меняется — это аксиома его мировоззрения.       «Борись! Борись! Борись! П... Пожалуйста, борись!» — тараторил он шёпотом, когда её душил. Но руки замерли, их охватило спазмом. Всё замерло на тонком моменте, когда недостаточно сломать позвонки, но достаточно задушить. Тело девушки пробило судорогой. Она резко открыла глаза, сначала в неведении, затем после ощущения боли в страхе, потом в ярости глядя на своего «горе-спасителя». Счёт шёл на мгновения. Ещё немного, ещё чуть-чуть... и она умрёт навеки. И готова ли она умереть? Да чёрта с два! Но... Но что делать? Что?! Какие же руки ватные!.. Но решение пришло само по себе... Она, стиснув белоснежные зубы, подняла правую руку — самую больную, и... И коснулась его щеки. Без вреда, без злости, без презрения. Вновь щелчок! Сигнал на руки. Синдзи ослабил хватку, чтобы Аска сделала глубокий вдох. Но после ни один из них не смел дышать больше. Она... Улыбнулась ему. Не цинично, не с усмешкой, без презрения — с надеждой, с невероятным для неё желанием простить... И принять его.       Спустя секунды юноша ослабил хватку палача и немедленно убрал руки с её измученной шеи, на которой остались глубокие следы от его пальцев. Тело заныло от бесполезного и безрезультатного напряжения ресурсов своих. Он склонился, сгорбился над её телом и засопел, сначала тихо, потом перешёл на плач. Полились новые, густые от солей слёзы. Ненавистные ему, ненавистные ей. Тело пробрало дрожью, стало холодно. Он положил руки на нежные плечи, слегка погладив их, чтобы снова удостовериться в своём сознании. И Аска не оттолкнула его. Не накричала, пускай и могла — он того заслужил. Может, не хотела, а может, просто не было сил противиться ему.       — Больно... — с хрипом шепнула она, глядя на плачущего мальчика перед собой. — ...Д-дай встать... С-Синдзи, ты меня слышишь?       Одинокий, никем не поддержанный плачь прекратился в тот же миг, когда юноша услышал собственное имя из чужих уст. Не сразу понял Синдзи, что это Она обращалась к нему. Икари вопросительно взглянул на неё. И та повторила свой вопрос, ещё тише. И только после слез с неё и отстранился, сев подальше и спиной к ней, продолжив плакать, не то от горя, не то от счастья. Но и на плачь то было не похоже, скорее на приглушённый истерический смех. Оно ведь и понятно: Она п р и ш л а к нему, а он чуть не у б и л её... Он не мог себе это простить. Но Аска... Она медленно встала, едва держась в вертикальном положении, чуть расставив руки для баланса. Она, с ужасом лицезрея картину пересобранного наотшибись мира, зацепилась за надгробия. Она поковыляла к ним, но тут же остановилась, чуть не упав, когда встретила своё...       — Ты... Со всеми простился? — спросила она, аккуратно обернувшись к нему.       — Нет, — его ответ на удивление был быстрым. Его даже не удивляло открытость Аски, принимая то за должное быть. — Я уже не знаю, с кем я простился...       Наступила тишина. Простая и без лишних эпитетов для красного словца. Тишина, что длилась целую вечность. В мире стало на одного человека больше: Аска, что не решалась на новый шаг; и Синдзи, что не решался принять даже первый. Девушка неспешно добралась до своего надгробия, коснулась его, осторожно проведя рукою по надписи. «Прости» — с неестественным трепетом, чуть оживившись, она прочла глупую ремарку. А затем она зацепилась за половинку сердца. «Пф. Так по-детски. Уж что, а это действительно в духе этого придурка» — подумала про себя Аска, снова с укором поглядывая на немощь, зовущую себя человеком. Но тут же её опешило. «Придурка?» — даже в мыслях это слово и его множественные синонимы стали отвратными для неё. Нет, он больше не дурак, как минимум, не в самом прямом смысле. Но... кто тогда?..       Аска нервно прикусила губу до крови, пытаясь перебить пробуждающуюся амбивалентность. Да без толку сопротивляться. Кем бы он ни был, это был он, а большего сейчас и не надо. Она сжала кулаки от бессилия, неспособная сопротивляться даже самой себе, своему телу, что теперь медленно, как Земля Луну, тянуло к нему. Она делала новые шаги, более уверенные, но оттого не менее тяжёлые. Медленно ковыляя, словно почти заново училась ходить. И добравшись, она села рядом с ним, затем и осторожно прижалась плечом к нему.       Плач вновь прекратился, мозг был занят взрывом сенсорики, которую обрабатывал здесь и сейчас. Такие радикальные изменения не в духе девушки. Не такую он себе Аску помнил. Но... Это она. Бесполезно уже отрицать. И как же ему тогда отвечать на эти приятно-тревожные перемены? Не нужно.       — Прости... — сказала Аска.       Синдзи дрогнул... Повернул голову, а та уже положила свою голову на его плечо, вновь ударив чувствами из всех артиллерийских калибров, где касания стали главным, линкорным.       — Ч-что? — осторожно спросил Синдзи.       — Прости, — повторила она, но уже чётко, несмотря на хрипоту.       — Я... Разве заслуживаю прощения?       — Я не знаю. Никто не знает.       Она сильней прижалась к нему без всяких причин, атаковав уже с другой стороны, прижав здоровой рукой к себе. А может, причина та и была, да от неё девочка отмахивалась с маленьким, почти детским ворчанием: «Не мешай, дурная башка, я занята». Даже осторожные касания обжигали сильнее, чем раскалённое добела железо. Они стискивали зубы от боли, но не пытались оттолкнуть друг друга: теперь это бесполезный шаг. Теперь всё было бесполезно. Или же нет? Или всё же да?..       — А... Аска, — он обратился к ней. Та в ответ промычала, — п-прости меня... Тоже.       — Хорошо... Жаль, что так поздно...       С неохотой, но с облегчением они наконец развернулись и посмотрели друг на друга. В глазах своих они видели всё: совместную жизнь, бытие напарниками, те грехопадения, те счастливые мгновения. Даже ту идиллию, когда они пребывали в едином сознании, вспомнили без горечи. Это был самый счастливый момент, но и самая сладкая ложь, от которой они с болью отказались. Ребята больше не узнавали себя. Это не старый дурачок-тугодум, что вечно уходит в себя при намёке на обвинение. И эта не старая злюка-валькирия, что отвечала злом на зло и гневом на чужую заботу. Но и не ещё не новые «Я». Вместо двух состояний — пустые сосуды.       Губы Синдзи задрожали, взгляд впервые смягчился, и он отчаянно заключил Аску в крепкие объятия. Та, немного погодя, ответила ещё более страстной взаимностью. Их руки чуть ли не поплыли по телу, стараясь запомнить, а то и вспомнить каждую суть и всё их вся.       — И чего я в тебе такого нашла? — задала почти шёпотом вопрос девушка, уткнувшись носом ему в шею, обволакивая ту горячим воздухом.       — Риторический? — легко вопросил мальчик, наслаждаясь своим мгновением.       — Риторический, — подтвердила она, — но хотелось бы, чтобы на него был ответ.       — А нужен ли?       Она вздохнула и, раздражённо надув щёки, поглядела на него искоса. Ущипнула его за спину, после пригладила пальцами то место. Он и не разозлился, только виновато улыбнулся, прикусив собственный язык за лишнюю болтливость.       — Всё таки. В чём-то ты не меняешься... — она выждала паузу, чтобы вновь к нему обратиться: — Синдзи, мне скучно...       — Ха?.. — Юноша впал в ступор. Ей скучно? Как он сможет её развеселить? Или... Он дрогнул, стоило только вспомнить тот день, когда они могли стать кем-то большим, чем пилоты, — ты... Ты хочешь... Повторить?       — Нет. Начать сначала, — ответила она, слегка отстранившись от него, чтобы увидеть его испуганное, зажжённое проблеском надежды лицо, — Я больше не хочу уходить. Я не могу... Если это действительно конец... Если у нас действительно пути обратно нет... То может стоит двигаться вперёд? Если это шанс, то я хочу, чтобы он был для нас счастливым. Я хочу... прожить каждое оставшиеся мгновение... С тобой...       В неверии у мальчика сперло дыхание. Только бесконечный вдох, пытающийся заполнить пустоту в лёгких. Лицо приняло оттенок алого, глаза заметались, потухшая интуиция пыталась найти подвох. Но вместо этого она открыла запретную дверь, от которой даже подсознание давным-давно забыла ключи. Он её ухватил за плечи, перешёл на лопатки, прижав к груди. И её лицо преобразилось. Предательский, но желанный румянец выступил на её аккуратных щёчках, спала повязка больного глаза — а там целый. Цвет зрачков стал глубже, промелькнула искра, ставшая последней загадкой для мальчика.       — Но... Ты... — Он не мог собрать слова в кучу. Её слова даже не резали, а разрубали остатки барьеров между ними и раздавливали сердце тем сильнее, тем они были искренни. — Ты не боишься... Что мы вновь сделаем больно друг другу?       — Боль... — просмаковала она это несчастное слово, мотнув головой, — Это вопрос силы духа. Нет, Синдзи. Не боюсь, если эта боль исходит от тебя... Давай сделаем то... Что у нас тогда не получилось.       Их губы... Наконец сомкнулись в последнем поцелуе. Первым настоящим и искренним шагом. Два истерзанных сердца наконец нашли себя. Они... Больше не исчезнут. И, растворившись в чёрной вуали «ночи», они покинули этот мир, оставив Чудовище единственным правителем этих бесплодных земель. А оно... Нет, Она смотрела им вслед, обнимая в руках две маленькие куклы девочки и мальчика. Проводив ребят взглядом, Рей тепло улыбнулась, подошла к месту их торжества, взяв оттуда горсть земли, отдав ту по крупицам каждому надгробью.       — Спокойной ночи, — грустно сказала она мертвецам, прежде чем сама улеглась в собственную с чувством исполненного долга.       Тишина наступила на том пляже. Пройдут дни, пройдут годы, те надгробия исчезнут под безжалостной тяжестью безвременья. Но история... Мир запомнит тот час, когда две половинки сердца соединились в единое.       

***

      

А сегодня я воздушных шариков купил

Полечу на них над расчудесной страной

Буду пух глотать, буду в землю нырять

И на все вопросы отвечать: "Всегда живой!"