Когда отсутствие психологической помощи может привести к полному краху

Валентино дал ему пощёчину. Валентино походкой царственной дивы вошёл в кадр посреди эфира, встряхнул его за плечи и влепил такую оплеуху, что Вокс потерял очки и приобрёл уродливый красный след ладони на бледной щеке. — Неплохой удар, — добавляет Вельвет, сидя на их диване в их общей гостиной. Валентино не улыбается, но согласно кивает. Вокс отводит от них взгляд, чтобы на него не смотрели. У Вокса рецидив и немного проблем, Вокс оставил свои таблетки на тумбочке в комнате в самый тяжёлый месяц за последние несколько лет. В его тяжести даже не было виновато отсутствие лекарств; всё было ужасно напряжённо, потому что во взрослой жизни иногда встречаются такие периоды. Вокс сжимается на диване и его руки всё ещё трясутся. Его глаз всё ещё дёргается, а в груди клубится разрывающая ярость. Он всё ещё её чувствует и это так сильно утомляет и расстраивает. Он остаётся заперт между гневом и всепоглощающей пустой тоской. Они пересматривают тот эфир, будто бы могут вынести какой-нибудь урок из этого, но взрослые люди ужасно учатся на своих ошибках. Вокс трёт пальцы, вжимается задницей в диван, забравшись на него с ногами, чтобы занимать как можно меньше места. Так про него забудут и на него не будут смотреть. Так его не выведут на разговор, а значит не получат порцию дерьма, которую Вокс обязательно им выскажет, потому что иначе взорвётся. Он так сильно зол. Он так бесконечно зол. Он так ненавидит вообще всё и отдельно самого себя. Жалкий. Что бы ты не делал, этого всегда будет недостаточно. Жалкий. Он утыкается лицом в колени, чтобы не завыть. На экране его позавчерашняя (протухшая) версия кричит о том, как его заебали все эти уроды. Вообще все. Никто ничего не может сделать правильно, никто не может просто сделать так, как он говорит, никто, блять, не может просто остановиться и послушать его. Вокс возился с этим студийным дерьмом долгие годы, чтобы получить хуёв за воротник, чтобы его собственное маленькое подготовленное шоу так и не одобрили, заставляя его сидеть ровно на заднице. Он даже не взял пистолет, хотя в тот ёбанный момент мечтал, чтобы в руке оказалось оружие, чтобы перестрелять всех, а потом засунуть его в глотку и завершить всё выстрелом. Вокс из телевизора. Недавно идеально приглаженный и идеально одетый тяжело дышит, закончив свою тираду о всём, что он смог сделать для чёртового канала. Он бы рухнул на колени и разрыдался там впервые за последние пятнадцать лет своей жизни. В последний раз он плакал в двенадцать, когда узнал, что отец заплатил соседу, чтобы тот сбил их собаку. Пёс был совсем молод и казался всем, кроме Винсента, непослушным. Но он слушался, он слушался, когда его хозяина пытались задирать, когда его хозяин был расстроен, счастлив или когда чувствовал все эти навязчивые дурацкие мысли и порывы. Глупый щенок толкал его лапами в грудь, встав на задние, лизал лицо, подставлял голову под пальцы и не отходил, пока уже почти подросток Винни не успокаивался. Для всего мира они оба были неконтролируемы. А для родителей они были ответственностью, которую нельзя переложить, не потеряв статус и уважение. Нельзя сдать сына в интернат. Нельзя вернуть собаку в приют. Можно подстроить собачью смерть. Можно выдрочить ребёнка так, что он будет безусловно лучшим. Верно. Верно. Они бы гордились им сейчас? — Зачем мы это смотрим? Вокс больше не может выносить звук собственного голоса. Валентино не поворачивает к нему голову, а Вельвет не отрывается от телефона, продолжая набирать что-то на экранной клавиатуре. Она даже не выключает звук уведомлений сегодня, хотя обычно в компании своих приятелей (в компании своего близкого друга Валентино. И Вокса. Просто Вокса, теперь он понимает) отрывается от экрана чаще, чем с кем либо. — Вы видели это там, зачем мы смотрим опять? Они хотели после этого съездить в ресторан морской кухни; Вокс ненавидит себя за провал этого ужина, потому что его прошлось запереть в машине и отвезти домой. Вокс не может выносить их прямо сейчас. Он поднимается с места, выпрямляясь в свой полный рост и тяжёлыми шагами пересекает расстояние от дивана до двери, чтобы хлопнуть ей посильнее. — Эй! Валентино дёргается наконец, когда дверь выбивает его из транса. Вокс не оборачивается. — Уиттман, вернись на диван. Воксу не пять, чтобы вздрагивать от звучания своей фамилии, он сворачивает на кухню и замирает посередине, потому что, на самом деле, понятия не имеет, что именно хочет сделать. В любом случае он не хочет возвращаться на диван. Возможно, он хочет что-нибудь сломать. Возможно, он хочет разбить лицо самому себе, превратиться в бесформенную кучу мусора. Стать настолько уёбищным, что на него не будут смотреть. Или будут оборачиваться, когда он идёт. Вокс хочет всего и сразу, он чувствует себя подвешенным в паутине. — Винсент Уиттман, что ты, чёрт возьми, делаешь? Он закрывает уши, чтобы не слышать приближающихся шагов. Нелепо, как же, блять, нелепо он выглядит прямо сейчас, хочется сползти под кухонную стойку. Вокс наливает дрожащими руками стакан воды для себя. Он просто хочет чем-то заняться, сделать что-то своё. — Вокс. — Зачем ты бегаешь за мной? — спрашивает он в лоб, потому что не хочет размусоливать разговор. Вода сухая, кажется мерзкой вопреки всему, застревает в горле. Вокс ставит стакан с глухим звуком обратно на стол, чувствуя, как его пальцы становятся влажными. — Мы смотрели, почему ты уходишь? Вал скрещивает руки на груди и замирает, прижавшись бедром к столу, как самый сексуальный мужчина в доме. Вокс не может на него смотреть, его защитную позу только что украли и используют для нападения. — Я сказал выключить это, — бормочет Вокс слабо, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что на ладонях остаются красные росчерки ногтей. — Я сказал выключить, но вы даже не подумали послушать. Вот блять, у него шумит в ушах прямо сейчас. Вокс чувствует себя на новой грани панической атаки, которая всё никак не может с ним случиться. Он пялится на Валентино во все глаза, чувствуя себя в клетке. Голос слишком-слишком-слишком громкий. — Потому что Вельвет нужно посмотреть эту запись, чтобы написать за тебя, тупицу, пост в инсте с оправданиями, — Валентино рычит в ответ и звук его голоса перекрывает шум крови в уших, Вокс отшатывается, болезненно хмурясь. Сердце в груди пропускает несколько ударов и отчаянно ноет. Вокс не из тех, кто прячется, но сейчас он хочет именно этого. — Тогда зачем мне там быть снова? — он в таком отчаянии, что сейчас готов пригнуть в окно. Это дерьмо сидит в нём и давит на грудную клетку бесконечно сильно. Что-то внутри сломалось, порвалось, а теперь Вокс понятия не имеет, как это заткнуть, чтобы гниль от его мёртвого нутра перестала сочиться в мир. — Мы думали, ты захочешь пересмотреть, пережить и пойти дальше? — Валентино продолжает кричать, его грудь нервно вздымается и опадает снова, пока он отчаянно дышит, будто бы пробежал марафон. Его руки трясутся и сжимаются в кулаки, Воксу приходится отшатнуться, потому что он знает, что заслужил удар или даже несколько прямо в лицо. Воксу хочется закричать, что он, блять, не может. Если бы он мог, то этой идиотской истории бы вообще не случилось. Почему на него смотрят, как на проблему? — Почему вы думали об этом сами? — спрашивает он, вслушиваясь в свой голос. Звучит совсем глухо. Он тоже не спрашивал их о многих вопросах. Они все хороши. Вокс мотает головой и опускает плечи, потому что все его пути отступления перекрыты. — Перестаньте смотреть на меня, как на проблему. Я думал о вашем дерьме годы, о каждом твоём выблеванном ужине, о каждом передозе, о каждом срыве. Так что можешь сделать одну единственную вещь для меня, — шипит он. — Отвали. Перестань смотреть на меня, как на скучный кейс. Он не знает, как Валентино оказывается достаточно близко, чтобы скрутить. Вокс так хочет разбить кружку и воткнуть осколки во что-нибудь мягкое. В чей-нибудь живот и не так важно свой или его. — Я не знаю, как смотреть на тебя иначе, — Валентино тёплый, он прижимает Вокса к себе, позволяя потереться щекой о свою грудь. — Ты никогда не делал так раньше. Я не знаю, что делать с тобой. Почему ты не можешь перестать вести себя, как придурок? Вокс никогда так не делал. Он должен бы был лучше идеального. Он должен был быть всегда в центре, всегда светить ярче всех, а не спотыкаться на прямой дороге. — Я хочу, чтобы это закончилось, — бормочет Вокс куда-то в горячую смуглую кожу. — Мы тоже, Вокс. Тяжёлая знакомая рука ложится на его влажный от пота затылок. Жаль, что это больше не помогает