Начало представления

Первый осознанный звук — его собственный хрип. Он дышал. Легкие, которых уже не должно было быть, полнились едким дымом. Он стоял на слабых ногах, в той же прогоревшей рубахе, в тех же штанах, липких от пота и крови. Сквозь дыру на плече виднелась обугленная кожа. Он был цел. И он смотрел на то, что от него осталось в костре. Две реальности наложились друг на друга: он здесь, живой, и он там — черный, смоляной остов, привязанный к столбу. Мозг отказывался это складывать. Дым стоял столбом. Он стоял, глотая воздух, который тут же выходил обратно хриплым кашлем. Он смотрел на обугленные кости, привязанные к столбу, и не понимал, почему он здесь, в целости, а не там, в пепле. Почему он не там, где остался рыцарь, а тут, рядом, возле. — Любопытный эффект, — раздался голос справа. — Зачем? Он вздрогунл и обернулся, пошатываясь. Рядом стоял мужчина в черном, слишком чистый, слишком незыблемый для этого места. Его плащ не касался пепла. Он изучал догорающие останки с видом учёного, рассматривающего неудачный эксперимент. — Я… не знаю, — прохрипел он, думая, что вопрос адресован ему. — Нет. Я спрашиваю у них, — незнакомец мотнул головой в сторону давно скрывшейся толпы. — Зачем они это сделали? Объясни. Он уставился на незнакомца. Тот выглядел разумным. Но задавал вопросы сумасшедшего. — Они… они сожгли меня за ересь. — Ересь, — незнакомец произнес слово, как будто пробуя его на вкус. — Отклонение от догмы. Но догма — всего лишь набор слов. Почему за слова нужно сжигать плоть? Это же нелогично. Слова можно оспорить. Опровергнуть. Плоть же, однажды уничтоженная, не восстанавливается. Глупая трата ресурса. Соженный молчал, пытаясь осмыслить эту холодную, бесчеловечную логику. — Они… не оспаривают. Они уничтожают. Чтобы другим неповадно было. — Ага, — в глазах незнакомца вспыхнула искра понимания. — Превентивная мера. Страх как инструмент контроля. Примитивно, но… эффективно в краткосрочной перспективе. А твоя вина? В чем она заключалась, если отбросить эту… «ересь»? — Я пошутил, — выдавил он, чувствуя, как жар от стыда заливает его щеки. Это звучало так нелепо. Так глупо, что самомоу себе признаться было стыдно. — Шутка? — Брови незнакомца поползли вверх. Он казался искренне заинтригованным. — Они сожгли тебя за юмористическую конструкцию? Это… это новый уровень. Что же ты сказал? — Я... Я... То что свет родился из тьмы, когда... Незнакомец слушал, не мигая, а потом резко нахмурился, словно не понимая, и медленно кивнул. — Так. Ты высказал наблюдение о некомпетентном лидере и сделал философское обобщение о природе веры. Их ответ — смерть через сожжение. — Он покачал головой, и в его взгляде читалось не осуждение, а чистое, незамутненное изумление. — Их механизм реакции на конфликт идей… он основан на примитивном уничтожении носителя. Как у насекомых. Рыцарь сглотнул. У него складывалось стойкое ощущение, что этот странный тип… не из этого мира. Он не понимал самых основополагающих вещей. Не понимал веры, страсти, фанатизма. — Они верят, — попытался он объяснить, сам не зная, зачем. — Для них это не просто слова. Это святое. — Вера, — незнакомец произнес это слово с легкой насмешкой. — Оправдание для любой жестокости. Самый опасный из наркотиков. И ты, значит, стал их жертвой. Не враг, не предатель… а жертва плохо построенной фразы. Он внимательно посмотрел на рыцаря, на его обгоревшую одежду, на глаза, полные боли и непонимания. — Забавно, — повторил незнакомец, и в этом слове не было ни капли веселья. Была лишь констатация странного факта, как если бы учёный обнаружил, что муравьи вдруг начали строить башню из собственных умерших. Он обвёл взглядом пустырь, тлеющие головешки, серое небо. Казалось, он видел не это, а какие-то невидимые схемы и уравнения, описывающие происшедший здесь абсурд. — А вы… — Голос рыцаря был тихим, но уже твёрже. Боль и шок понемногу отступали, уступая место жгучему любопытству. — А вы кто? И почему вы здесь? Я же… я же там. Вроде... Мертв. Он кивнул в сторону почерневшего остова. Незнакомец перевёл на него свой тяжёлый, всевидящий взгляд. — Я здесь, потому что это место сейчас — яркая вспышка в ровной ткани бытия. Разрыв. Мне интересны разрывы. А то, что ты «там»… — Он мотнул головой, — …это всего лишь частный случай. Их примитивная магия. Они верят, что, уничтожив тело, уничтожат и душу. Но душа — не тело. Она просто… теряет привычную оболочку. Их ритуал не достигает заявленной цели. Они думают, что убили тебя. А на деле лишь… высвободили. Он произнёс это так, будто говорил о переливании жидкости из одного сосуда в другой. — Высвободили? — Рыцарь с недоумением посмотрел на свои руки, на сажу под ногтями. — Для чего? — А это уже следующий вопрос, — незнакомец почти улыбнулся. — Пока что я лишь установил факт: их система наказания технически несостоятельна. Она не стирает проблему, а лишь меняет её агрегатное состояние. Глупо. Но, повторюсь, забавно. Он сделал паузу, давая собеседнику осмыслить сказанное. — Значит… это моё наказание? — Рыцарь снова посмотрел на свой труп. — Быть вот так… высвобожденным? Смотреть на себя сгоревшего? — Нет, — ответил незнакомец с внезапной резкостью. — Это их представление о твоём наказании. Они думают, что ты в аду или просто перестал существовать. Твоё же настоящее наказание… — Он впервые задумался, подбирая слова. — Твоё наказание — в осознании. В том, что ты видишь всю бессмысленность их жестокости и всей своей прежней жизни. Ты был рыцарем. Ты верил. Ты сражался. А в итоге — пепел и одинокий дух на пустыре. Вот он — истинный приговор. Не их огонь, а твоё собственное прозрение. Рыцарь замер. Эти слова били больнее, чем воспоминание о пламени. Он был прав. Вся его вера, вся борьба — всё это привело к тому, что он стоит здесь и смотрит на свои останки, брошенные теми, ради кого он жил. — И что же мне теперь делать? — В его голосе прозвучала отчаянная тоска. — С этим… прозрением? Незнакомец внимательно посмотрел на него, и его взгляд, скользнув вниз, задержался на одежде сгоревшего рыцаря. В глазах незнакомца мелькнуло понимание, смешанное с ироничным интересом. — Судя по всему, твоё наказание уже начало исполняться, — произнёс он безжалостно спокойно. — Ты обречён веками скитаться. И шутить. Взгляни на себя. Рыцарь с недоумением опустил голову и ахнул. Прогоревшая рубаха исчезла. Вместо неё на нём был нелепый, кричаще-пестрый костюм в клетку, сидевший мешковато и неуклюже. Жесткие, короткие брюки, слишком длинный пиджак, а на носу — пенсне с треснувшим стеклом, которого там секунду назад не было. Он потрогал свое лицо и нащупал короткие, жёсткие усики. Он был одет как шут, как паяц с базарной площади. — Что… что это? — Он отшатнулся, с ужасом оглядывая себя. — Это что, шутка? — В некотором роде, — мужчина следил за его реакцией с холодным любопытством. — Самая точная. Они сделали из тебя шута своей жестокостью и глупостью. А магия… всего лишь оформила этот факт в подходящий образ. Ты хотел быть умнее их? Носить маску мыслителя? Вот и носи маску. Только маску шута. Ибо только шуту позволено говорить горькие истины. Рыцарь стоял, дрожа, глядя на свои руки в клетчатых манжетах. Весь его облик кричал о насмешке, о балаганности. Это было страшнее любого ада — увидеть себя таким, каким тебя видят другие: не рыцарем, не мучеником, а посмешищем. — Нет… — Прошептал он. — Это неправильно… Я не это заслужил… — А что ты заслужил? — Голос незнакомца прозвучал как удар хлыста. — Благородную смерть на поле боя? Славу мученика? Они отняли у тебя и то, и другое. Они оставили тебе только это. — Он кивнул в сторону клетчатого костюма. — Их приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Слова незнакомца повисли в воздухе, но до рыцаря они, кажется, не дошли. Он смотрел на свои клетчатые рукава, на кривые брюки, и по его лицу ползла настоящая, животная паника. — Нет... Нет, вы не понимаете! — Его голос сорвался на визг, под стать новому облику. — Я не могу! Я не могу тащить это вечность! Этот... этот балаган! Это не я! Он схватился за голову, и его пальцы в дешёвых перчатках вцепились в волосы. — Я не виноват! Они глупые, они ничего не поняли! Я не заслужил этого! Ни костра, ни этого... паяца! Это они должны гореть, а не я! Он метался на месте, и его нелепый костюм лишь подчёркивал глубину отчаяния. Это был не бунт, а истерика загнанного в угол зверя. Мужчина наблюдал за этим спектаклем с тем же научным интересом. — Ты кричишь на небо за то, что оно синее, — заметил он безразлично. — Приговор вынесен. Он несправедлив? Бесспорно. Но от твоих криков клетка не станет просторнее. Ты наказан по их вере. По их законам. А теперь и по своей — ибо ты верил в их правосудие, не так ли? Верил, что правый будет вознаграждён, а грешник — наказан? Вот тебе и воздаяние. — Но я же не грешник! — Взвыл рыцарь. — Я ничего не сделал! — Ты подумал, — поправил его незнакомец. — А для них это страшнее любого преступления. Ты нарушил главный закон — закон единомыслия. За это — высшая мера. Всё логично. С их точки зрения. Рыцарь замер, его грудь тяжело вздымалась. Слёзы злости и бессилия текли по щекам, оставляя полосы на саже. Логика незнакомца была чудовищной, железной и... неопровержимой. Он был в ловушке. Вечной, бессмысленной и несправедливой. — Значит... всё? — Его голос стал тихим и сломленным. — Просто принять и... скитаться? Одному? В этом... в этом... — он не нашёл слов, чтобы описать свой костюм. Он поднял на мужчину взгляд, полный отчаянной мольбы, в котором вдруг мелькнула искра не мысли, а чистой, инстинктивной надежды. — А вы... вы же здесь не просто так стоите? Вы всё это видите. Вы... вы понимаете. Неужели нельзя... нельзя что-то сделать? Хоть что-то! Незнакомец, до этого бывший лишь холодным зеркалом, отражающим чужой приговор, впервые задумался по-настоящему. Его взгляд, скользнув по нелепой фигурке, по пепелищу, по лицу, искажённому страданием, остановился где-то в пустоте. Одинокий шут, — промелькнуло в его сознании. — Обиженный тем миром, которому когда-то служил. Ненавидящий его законы, но вынужденный подчиняться им даже в наказании. Его боль... его гнев... это не просто курьёз. Это... потенциал. Идея, прежде смутная, обрела форму: зачем наблюдать за абсурдом со стороны, если можно иметь его при себе? Живое, дышащее напоминание о несовершенстве этой человеческой машины. Его собственный, личный экспонат человеческой глупости. И не просто экспонат, а проводник, способный эту глупость выявлять и обнажать. — Нельзя отменить приговор, — тихо произнёс он. — Но... его можно перевести в иную юрисдикцию. Ты не хочешь скитаться один. Что ж, возможно, я могу предложить тебе иную сцену для твоего вечного представления. Он сделал паузу, ожидая покорной благодарности. Но её не последовало. Вместо этого рыцарь выпрямился. Слезы на его глазах высохли, выжженные внезапной, острой яростью. Его писклявый голос прорезал пепельный воздух с новой, колючей силой. — А вы хотите? — Бросил он, и его слова прозвучали как вызов. Мужчина, уже начавший было поворачиваться, чтобы уйти, замер. Он медленно обернулся. — Что? — Тащить бессмысленное существование веками! — Рыцарь сделал шаг вперёд, его клетчатый рукав взметнулся. — Вы! Стоять и наблюдать? Смотреть, как они вечно наступают на одни и те же грабли, жечь друг друга за слова, и всё это — «любопытно»? И так — всегда? Это и есть ваша вечность? Вечность сторожа при сумасшедшем доме? Он почти кричал, выплёскивая на незнакомца всю горечь своего нового прозрения. Но это была не истерика. Это был укор. Приговор, вынесенный им в ответ. Мужчина не ответил. Он смотрел на рыцаря, шута, и в его всегда бесстрастных глазах что-то дрогнуло. Не гнев. Нечто более сложное. Глубокая, древняя трещина в граните его собственного бытия. Сторож при сумасшедшем доме... Эта фраза вонзилась в него острее любого меча. Века, тысячелетия наблюдений... Да. Именно так. Он — вечный регистратор абсурда. Собиратель аномалий. Но что он делает с этой коллекцией? Ничего. Он лишь каталогизирует её. И будет делать это вечно. Шут, задыхаясь, не отводил взгляда. Он видел, что попал в цель. И это придавало ему сил. — Вы говорите, мой приговор — быть шутом. А ваш? Наблюдать и... и что? Констатировать? Вы что ли хотите тащить это бессмысленное существование веками? Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Дым костра давно рассеялся, но в воздухе пахло горелой плотью и горечью истины, высказанной вслух. И тогда в глазах незнакомца что-то изменилось. Ледяное безразличие растаяло, уступив место чему-то новому — решимости, рождённой из этого неожиданного вызова. — Нет, — тихо, но с железной чёткостью произнёс он. — Не хочу. Он снова посмотрел на рыцаря, но теперь видел в нём не просто экспонат. Он видел союзника. Того, кто осмелился указать на его собственную клетку. — Ты прав, — сказал мужчина, и его голос приобрёл новый, низкий резонанс. — Наблюдать — удел слабых. Но чтобы действовать... чтобы влиять на эту... «сумасшедшую больницу»... нужен не просто наблюдатель. Нужен кто-то, кто знает её изнутри. Кто понимает её болезнь на вкус. Кто ненавидит её законы, как свои собственные ожоги. Он шагнул к шуту, и теперь они стояли друг против друга не как господин и проситель, а как два изгнанника, нашедшие друг друга на краю бессмысленной вечности. — Ты не хочешь быть один. А я... я более не желаю быть просто зрителем. Ты станешь не только моим шутом. Ты станешь моим... соучастником. Моим переводчиком с языка их безумия. И вместе мы не будем просто констатировать их глупость. Мы будем выставлять её на всеобщее обозрение. Мы будем ставить над ними эксперименты. Мы будем их Судом, о котором они так кричат, но которого так боятся. В его словах не было милосердия. Была лишь холодная, безжалостная логика, обретшая наконец цель. — Идём, — снова сказал незнакомец, но на этот раз это было приглашением. — Наш общий приговор только что обрёл смысл. И рыцарь, всё ещё в своём дурацком костюме, но с выпрямленной спиной и горящим взглядом, кивнул. Он больше не был жертвой. Он был первым солдатом в войне, которую только что объявили миру. Они шли прочь от пепелища. С каждым шагом мир вокруг терял чёткость, краски блёкли, звуки затихали, словно они выходили за пределы не только места, но и самой реальности. Шут, уже смирившийся с тем, что он шагает в неизвестность, молчал, прислушиваясь к странной тишине внутри себя. Имя. Его собственное имя. Он попытался вспомнить его, чтобы мысленно назвать себя, обрести хоть какую-то точку опоры в этом коловращении. Но вместо этого в памяти всплыло лишь лица, искажённые яростью, крики толпы и всепоглощающий жар. Всё, что было до — его жизнь, его звание, его имя — казалось, сгорело в том костре вместе с плотью. Осталась лишь боль, обида и этот нелепый клетчатый костюм. — Я... — Его голос прозвучал хрипло в наступающей пустоте. — Я не помню. Как меня звали. Мужчина, шагавший впереди, не обернулся. — Это не имеет значения. То имя принадлежало рыцарю, который верил в их правила и умер по ним. Оно было стёрто вместе с той жизнью. Теперь ты — иное. — Но как же... как мне быть? — В его голосе снова зазвучала паника, уже знакомая незнакомцу. Быть безымянным призраком было даже страшнее, чем быть наказанным шутом. Они остановились. Кругом была уже не тьма и не свет, а некое первозданное Ничто, ещё не оформленное в миры. — Всему должна быть форма, — произнёс незнакомец, оборачиваясь к нему. Его фигура в этом месте казалась единственной реальной вещью. — Имя — самая простая из форм. Оно определяет суть. Он внимательно, почти пристрастно оглядел фигуру в клетчатом костюме, его вытянутую, суетливую позу, нервные пальцы, трогающие треснувшее пенсне. — Ты длинный, тощий, гнусавый и нелепый. Ты создан для того, чтобы говорить правду, которую никто не хочет слышать, под свист и улюлюканье. Ты — насмешка над серьёзностью. Ты — духовой инструмент, извлекающий из мира не мелодию, а какофонию. Незнакомец сделал паузу, и в его глазах вспыхнула та самая искра, что появляется у творца, нашедшего идеальное название для своего творения. — Фагот. Отныне это твоё имя. Пользуйся им, пока не надоест. Что, впрочем, маловероятно. Фагот. Звук этого слова отозвался в нём странным эхом. Оно было неблагозвучным, чужим, насмешливым. Оно идеально подходило к его новому облику. Оно было клеймом, выжженным на его сущности, но в то же время... даром. Он больше не был безымянным призраком. У него было имя. Пусть дурацкое, пусть обидное — но оно было его. Он медленно кивнул, принимая дар и приговор в одном слове. — Фагот... — Произнёс он вслух, привыкая к звучанию. — А вы? Как мне называть вас? Тот, кто дал ему имя, на мгновение задумался, словно и сам на мгновение забыл его. — Ты слышал его однажды, в ином обличье, в иной речи. Но для этого мира... для тебя... — Он слегка склонил голову. — Воланд. Пусть это будет тебе известно. Воланд. Имя, пахнущее сталью, древней пылью и властью. Имя, которое было полной противоположностью его собственному. Оно определяло не просто суть, а иерархию. Творца и творение. Повелителя и орудие. — Слушаюсь... мессир, — нашёптывал сам себе Фагот, всё ещё пробуя новое имя на язык. — Воланд... И в этом обмене именами сделка была окончательно скреплена. Безымянный рыцарь исчез навсегда. Родился Фагот. А вместе с ним родился и новый Воланд — не бесстрастный наблюдатель, а повелитель, обретший свой первый и самый главный инструмент для взаимодействия с миром, который он возненавидел благодаря своему же шуту.