Нулевое сцепление

Есть неоспоримая истина, известная каждому, кто хоть раз был обласкан вниманием пиар-отдела: корпоративные мероприятия придуманы где-то на девятом кругу Ада. Особенно рождественские. По мнению Макса Ферстаппена, отправить двадцать гонщиков на лед да еще и в коньках — это не тимбилдинг, это заявка на массовое истребление гоночного сообщества. — Ненавижу, — голос Макса был низким и злым, словно перегруженный двигатель в квалификации. — Ненавижу это место, этот лед, эти… эти сапоги-убийцы! Его голос, обычно уверенный и жёсткий, как сцепление с трассой, сейчас дрожал с подозрительной вибрацией. И дело было вовсе не в температуре. Отнюдь нет. Джордж Расселл, грациозно выписав на льду восьмёрку («Показушник», — прошипел мысленно Макс), остановился перед ним в эффектной позе, от которой у замерзающих людей на трибунах перехватило дух. — Ну же, многократный чемпион Мира Макс Ферстаппен! Король дождевых гонок! Летающий голландец! У тебя наверняка припрятан какой-нибудь козырь в рукаве. Ты просто, как всегда, хочешь интриги. — Ага, но никакой интриги нет — всё плохо! Сцепления ноль!  — Ты всегда говоришь, что у тебя сцепление нулевое и машина не едет, а после этого берёшь подиум! После последнего Гран-при Бразилии, где ты божился, что о победе можно забыть, а потом с пит-лейна обогнал меня, я тебе не верю! — Одно дело ехать на болиде по скользкой трассе, другое — на этих копытах! — мрачно заметил Макс, держась за бортик. — Не преувеличивай, обязательно сработает какое-нибудь рождественское чудо, и всё получится, ты же любимчик Вселенной, — улыбчиво ответил Джордж. — Рождественское чудо будет, если я отсюда уйду на своих двоих, — без особого оптимизма отозвался Макс.  — Боже, Макс! Не драматизируй, это же просто замёрзшая вода. Особенно иронично было это слышать от главной королевы драмы всего паддока. Макс ответил взглядом, которым обычно сжигают медленные болиды в зеркалах заднего вида. Идея казалась сомнительной с самого начала: команды уже отпраздновали окончание сезона и, по логике, должны были быть свободны и ехать поскорее отдыхать к своей семье. Но HR-отдел Формулы-1, будь он проклят, решил, что напоследок нужно провести чёртов тимбилдинг для всех пилотов. Поднять, так сказать, рождественское настроение и создать дружескую атмосферу. Макс был уверен, что речь опять пойдёт о какой-нибудь распаковке подарков или, на худой конец, благотворительном мероприятии с детьми в костюме Санта-Клауса. Может, вечеринке. Но нет. Конечно же в мире не нашлось лучшего времяпровождения, чем морозить задницу на катке в центре города. Благо, ради мероприятия и, видимо, сохранения жизней бедных посторонних, арену закрыли и они были тут одни. Сам по себе каток был красивым, будто с рождественской открытки: украшенный гирляндами и огоньками, от которых слезились глаза. Это место слишком наигранно праздничное, чтобы быть настоящим. И слишком скользкое, чтобы быть безопасным. Первый закон Ньютона, гласящий, что тело остается в состоянии покоя до тех пор, пока на него не подействует внешняя сила, был опровергнут мгновенно. Внешней силой стал собственный вес Макса.  Ферстаппен решил, что попытка не пытка и, неуверенно отлипнув от бортика, сразу же поехал. Не туда, куда хотел, а туда, куда его повезли коньки. Он забавно замахал руками и с глухим стуком приземлился на пятую точку. От боли в глазах потемнело. — Вот чёрт! — Всё хорошо? — послышался сверху голос Джорджа, в котором явственно слышалось сдерживаемое веселье. — Отлично, — проскрежетал Макс, пытаясь подняться, но снова поскальзываясь. — Просто проверяю амортизационные свойства своей задницы. Джордж не выдержал и рассмеялся. Звонко, заразительно и совсем не по-менторски. Он подкатился ближе и протянул руку. — Давай, герой, поднимайся. Падения — это часть процесса. Макс ухватился за его руку, как утопающий за соломинку. Тёпло кожи чувствовалось даже сквозь перчатки. Джордж легко вытянул его на ноги, и они на секунду оказались опасно близко. До Макса донёсся запах его одеколона — что-то свежее, с нотками мяты, странно контрастирующее с морозным воздухом. — Спасибо, — буркнул Макс, поспешно отстраняясь и снова хватаясь за борт. — Не за что. Видишь, уже есть прогресс. Мой совет — просто не пытайся управлять телом, как машиной, прочувствуй лед. — Я чувствую, что он твердый и хочет меня убить, — сквозь зубы пробурчал Макс. Его тело, идеально настроенный инструмент для управления заносами, здесь предало его. Болид слушался малейшего движения руля, а коньки будто жили своей отдельной, анархистской жизнью.  — Пф! Не преувеличивай! — Те, кто говорил, что в Аду жарко и кругом лава, они хоть раз катались на катке? — продолжил возмущаться Макс, делая робкое скользящее движение. — Мой мозг напрочь отказывается понимать, почему я должен скользить, а не цепляться. Ноги голландца медленно разъехались в разные стороны, и только мертвая, цепкая хватка, отточенная на сотнях поворотах, спасла его от немедленного и унизительного падения. — Расслабься, — Джордж ухмыльнулся. — Здесь не нужно много думать. Нужно просто… ну, знаешь, кататься. — Я «просто катаюсь» только когда меня выносит с трассы. И это не доставляет мне удовольствия. — О, это и есть главный вызов! — Джордж хлопнул его по плечу. — Преодолей себя. Вот посмотри на Оскара, — он кивнул в сторону Пиастри, который у бортика с видом заговорщика, помогал с коньками британскому гонщику. Ландо Норрис выглядел так, будто его заставляют подписать контракт на казнь. — Команда «Макларен», как видишь, уже в процессе. — Они не катаются, они заключают пакт о взаимном ненападении, — мрачно заметил Макс. — А мы будем кататься! Давай, чемпион. Не бойся. — Кто тут боится? Расселл, если ты сейчас засмеешься, я прикончу тебя твоим же шарфом. Легко было говорить Джорджу Расселлу. Макс догадывался, что у него обязательно есть какой-нибудь бесполезный элегантный талант. Он катался с грацией, от которой у Макса закипела бы кровь, если бы она уже не была точкой кипения. Британец даже не скользил, он, казалось, парил в дюйме над льдом. Его движения были плавными и абсолютно естественными.  — Я и не думаю смеяться, — солгал Джордж, и его глаза смеялись так, что морщины лучиками разбегались к вискам. — Просто наблюдаю. Интересно, как человек, рассчитывающий траекторию в поворотах с точностью до миллиметра, не может справиться с парой заточенных железок. — Это не железяки! Это орудие пыток! — Макс сделал еще один неверный шаг, и его ноги опять поехали в разные стороны. Он завертелся, как юла, и точно бы упал на лед с громким треском, если бы не чья-то сильная рука, схватившая его за локоть и резко притянувшая к надежной груди. — Хочешь, покатаемся вместе? — Джордж подмигнул. — Так будет проще. Просто… держись за меня. Последние слова он произнёс как-то мягче, без привычной иронии. Макс посмотрел на его протянутую руку, потом на своё бледное от напряжения отражение на льду, потом на Джорджа. На его глупую мохнатую шапку с помпоном и на такие же тёплые голубые глаза. Боже, какой же он красивый. «Чёрт возьми», — подумал Макс. Он ненавидел быть беспомощным, но он ещё больше ненавидел сдаваться. — Только если ты пообещаешь не смеяться, — ответил он. — О, нет, этого я обещать не могу, — засмеялся Джордж. — Но я обещаю тебя не уронить. Макс с недоверием посмотрел на его худую и высокую фигуру. — А ты уверен, что выдержишь? У меня мышечная масса не для галочки. — Да я тебя хоть на руках пронесу, голландский горбун, не сомневайся. Давай, просто доверься мне. Макс глубоко вздохнул, оторвался от бортика и ухватился сперва за одну руку Джорджа, а потом и за вторую. Они стояли лицом к лицу, как два ковбоя перед дуэлью, только вместо револьверов — коньки, а вместо салуна — новогодний каток. — Ну и поза, — фыркнул Макс. — Мы будем так весь каток отталкивать? Как два пингвина? — Ты хочешь научиться кататься или хочешь остроумничать? — поднял бровь Джордж. — Остроумничать. Всегда хочу только остроумничать. — Кто бы сомневался! Ладно, поехали. Джордж медленно попятился, таща за собой неохотно скользящего Макса. Первые метры были мучительными: Макс напрягал каждый мускул, его ноги дрожали от непривычной нагрузки. Но понемногу, очень понемногу, это стало получаться. Они двигались, пусть и неуклюже. Джордж что-то болтал без умолку, отвлекал его шутками про то, как бы было классно провести снежную гонку, и, постепенно, хватка Макса ослабла. Он уже не впивался в руки Джорджа как в единственное спасение, а просто держался за них. Доверял. Их лица были совсем близко. Дыхание Джорджа превращалось в маленькие облачка пара. А его руки — твердые, уверенные — держали Макса не просто как ученика, а как нечто хрупкое и ценное. — Доверься мне, — повторил Джордж, и в его голосе не осталось и капли насмешки. И случилось чудо. Не небесное, а чисто физическое. Макс сделал скользящее движение, потом еще одно. Ноги послушно поехали вперед. Он не падал, а скользил. Неуверенно, скованно, но он это делал. — Вот видишь! — воскликнул Джордж, и его лицо расплылось в такой искренней, восторженной улыбке, что у Макса на мгновение перехватило дыхание. И в этот самый момент триумфа кто-то из ликующих коллег — Макс подозревал Ландо Норриса, ибо больше некому — швырнул на лед снежок. Джордж, от неожиданности резко дернувшись в сторону, потащил за собой Макса. Последовала неуклюжая, стремительная попытка сохранить равновесие, которая привела к тому, что они оба, сплетясь в один клубок из курток и длинных ног, с грохотом рухнули. Мир сузился до белого инея на вороте куртки Джорджа, до смеха, который застрял у них в горле, и до ослепительно близких голубых глаз, в которых отражались огни гирлянд и, как ему показалось, что-то еще. Время замерло. Где-то вдалеке играла песня «Wham!», смеялись люди, а они просто смотрели друг на друга. Лицо Джорджа было так близко, что Макс видел каждую снежинку, растаявшую в его ресницах. Его яркие небесные глаза были широко распахнуты от неожиданности, губы приоткрыты. Безумно красивый, как ангел. — Вот… вот это и есть настоящий тимбилдинг, — выдохнул Джордж, и его дыхание, тёплое облачко, коснулось щеки Макса. — Совместное поражение. Макс не ответил. Он не мог оторвать взгляда. Его сердце колотилось не от падения, а от чего-то другого. От этой близости. От этой внезапной тишины между ними. И прежде чем он успел опомниться, его тело среагировало само — он потянулся навстречу. Их губы встретились. Холодные, обожжённые морозом, они были мягче, чем Макс мог себе предположить. Поцелуй длился всего секунду, меньше, чем пит-стоп, но в нём было столько неожиданной нежности и электризующей теплоты, что у него перехватило дыхание. — Я предпочитаю совместные победы, — едва слышно прошептал Макс. Джордж смотрел на Макса, на его нахмуренный лоб, разгорячённые щёки и сердито-сосредоточенные глаза. Он видел в них то же упрямство, что и в кокпите, ту же огненную решимость, которая делала Макса тем, кем он был. Мир сузился до размера ледяного пятна под ними, до хруста льдинок под куртками, до пара, смешивающегося в одно облачко на морозном воздухе. До невесомого расстояния между их губами. Это длилось всего мгновение. Одно-единственное, растянувшееся в пространстве и времени, словно замедленный повтор контактного столкновения, где судьба чемпионата решалась в тиках секундомера. Затем реальность, как назойливый инженер по радиосвязи, ворвалась обратно: раздался оглушительный свисток. — Эй, вы там! — донесся издалека чей-то голос. — Это командное строительство, а не командное лежание! А ну-ка поднялись, лоботрясы, а то задницы себе отморозите!  Джордж резко отстранился и вскочил на ноги с грацией, которой позавидовал бы олимпийский чемпион.  — Ох, — выдохнул Макс, глядя в серое декабрьское небо, по которому ползли тяжелые снежные облака. Его щеки пылали так, будто он только что выиграл гонку в Мехико на высоте двух тысяч метров. — Эм… — сказал Джордж. Его обычно безупречная прическа слегка растрепалась, а на скулах играл легкий, несвойственный ему румянец. — Да, — согласился Макс, всё ещё лёжа на льду. — Да… — начал британец, что было для него показателем высшей степени замешательства. Джордж Расселл всегда находил слова. Даже когда его машина горела, он мог выдать какой-нибудь ироничный комментарий для прессы. Сейчас же его красноречие испарилось, как капля воды на раскаленном моторе. Макс ничего не ответил. Он просто лежал, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкую ткань спортивных штанов, и пытался осмыслить, что же, черт возьми, только что произошло. Его мозг, обычно генерирующий гигабайты данных о давлении в шинах, угле атаки антикрыла и режимах работы силового агрегата, теперь выдавал лишь одну, сбивчивую мысль: «Мягкие. Губы у него, оказывается, мягкие». — Ты… планируешь лежать там до следующего Рождества? — Джордж наконец пришел в себя, и его сарказм, словно старый друг, вернулся на свое законное место. Он протянул руку. — Давай, вставай. Макс молча взял протянутую ладонь. На этот раз его хватка была не отчаянной, а скорее… выверенной. Он позволил Джорджу поднять себя, отряхнул с одежды ледяную крошку, избегая смотреть ему в глаза. — Это было… — начал Макс. — Неловко? — подсказал Джордж. — Не по плану, — поправил Макс, нахмурившись. Он ненавидел, когда что-то шло не по плану. — А какой у нас был план, если не секрет? «Не упасть, не опозориться и ни в коем случае не целовать своего коллегу-соперника»? Потому что, должен сказать, с последним пунктом ты справился из рук вон плохо. — Это ты меня спровоцировал! — вспыхнул Макс, наконец подняв на него взгляд. Джордж задрал бровь с такой театральностью, что ему мог бы позавидовать актер. — С точки зрения физики, Ферстаппен, это было взаимное движение. Я создал небольшой импульс, а ты… не оказал сопротивления. Нулевое сцепление, можно сказать.  Они стояли посреди катка, словно два болида с заглохшими моторами после столкновения, в то время как мир вокруг продолжал свое движение. Кто-то из пилотов пронесся мимо с криком: «Смотри, как я могу!» и тут же грохнулся, вызвав взрыв хохота. Рождественская музыка ненавязчиво играла из колонок. — Ладно, шоу окончено. Моя задница провела больше времени в контакте со льдом, чем мои шины с трассой. Я иду сдавать эти сапоги-убийцы. Ферстаппен неуклюже, но с остатками достоинства, покатил к выходу с катка, цепляясь взглядом за бортик, как за спасительный круг. Джордж легко догнал его за два скользящих шага. — Эй, подожди. У тебя же на самом деле начало получаться в конце. — Падать? Не заводи привычки хвалить меня, Расселл, — буркнул он, отводя взгляд. — Скользить. Было видно. Прогресс на лицо. Я искренне говорю! Они добрались до скамейки и принялись расшнуровывать коньки — болезненный процесс, напоминающий разминирование. Ноги, освобожденные от ледяных оков, горели и гудели. — Знаешь, что самое сложное в катании? — Джордж разминал стопу, смотря куда-то в сторону. — Не сломать шею? — предположил Макс, натягивая свои зимние сапоги. — Нет, довериться. Ты, гонщик, привык все контролировать. Каждый сантиметр трассы, каждый градус температуры покрышки. А здесь... нужно отпустить. Позволить физике сделать свою работу. Или кому-то другому. Он сказал это с такой наигранной серьёзностью, что Макс не выдержал и рассмеялся настоящим громким смехом, который, казалось, растопил всю оставшуюся неловкость вокруг. — Ну это же тимбилдинг, да? Делегирование работы на другого и всё такое? — смеясь ответил Макс. — Повторим как-нибудь? — После всего этого? Боже, ты совершенно ненормальный, Расселл. — Это общеизвестный факт. Ну так что? Макс посмотрел на него — на его глупую шапку, на дерзкую улыбку, на тёплые глаза, в которых плясали огни гирлянд — и подумал, что кататься на коньках — всё ещё отвратительная идея. — Только если ты обещаешь, что в следующий раз я не упаду, — сдался Макс, позволяя Джорджу притянуть себя чуть ближе. — Обещать не могу, — прошептал Джордж, уже совсем близко. Его дыхание снова коснулось губ Макса. — Но я обещаю поймать. И на этот раз, когда их губы встретились, это не было случайностью. Второй поцелуй был совсем другим. Не спонтанным столкновением, а осознанным, медленным погружением. Без паники, без неловкости. Только шепот холодного воздуха, далекие возгласы коллег, играющих в снегу, и тепло, которое разливалось из самого центра груди, согревая куда лучше любой термоодежды. — Так что, — прошептал Джордж отстранившись от Макса. — Каков вердикт, чемпион? Катание на коньках — это…? — Ужасно, — быстро отреагировал Макс. — Отвратительно. Ни за что не повторю… — Джордж замер с притворно-оскорбленным видом. — Если делать это без надлежащей поддержки, — закончил Макс, и в его глазах заплясали те самые озорные огоньки, которые обычно видели его соперники на трассе за секунду до обгона. — Так что, полагаю, мне потребуется твоя помощь. Для дальнейших… тренировок. Лицо Джорджа озарилось такой яркой улыбкой, что, казалось, она могла растопить весь лёд на катке. — Полагаю, мой график свободен, — он произнес это с преувеличенной важностью. — Для тимбилдинга, разумеется. Макс потянулся к Джорджу и убрал с его каштановых волос крошечную снежинку, что уцелела, не растаяв. — Именно, — кивнул Макс. Всё-таки, наверное, эти рождественские тимбилдинги не так уж и плохи. Конечно, вслух Макс бы никогда не признался. Но мысленно он уже представлял, как они в следующий раз выйдут на лёд. И ему уже было не так страшно. Потому что теперь он знал, что ему есть за кого держаться. И что падать — не так уж и стыдно, если тебя поднимут. И даже, возможно, поцелуют для лучшего сращения костей. Вот ведь ирония судьбы. Пытаясь научить его сцеплению со льдом, Джордж Расселл совершенно нечаянно обеспечил ему куда более важное сцепление. И, черт побери, оно было идеальным.