Кандидат на свидание

      — Кандидат мозгоебических наук, — именно так, бурча под нос и мысленно прося прощения за грязное словечко, Аргенти нарекает ученого после их короткой (и эмоциональной) схватки не на жизнь, а на смерть.       Только вот задело насмерть, к сожалению, только его: Рацио определенно искусен в том, чтобы укусить не только посильнее, но и отравить ядом голову и сердце, имея внушительное преимущество в словесных стычках. А потому и злится Аргенти на коварного противника вполне справедливо и оправдано.       И даже не замечает, как легко и несдержанно выпаливает нечто настолько эмоциональное. Короткая вспышка недовольства слетает с языка на грани слышимости, словно не было вовсе, но Рацио, буквально пару мгновений назад сдернувший Аргенти с небес на землю своей дерзостью, оборачивается.       — Ты что-то сказал?       — Ни слова. – сквозь стиснутые зубы и сдержанную улыбку.       Рацио скептически выгибает бровь, в то время как Аргенти неожиданно дополняет:       — Ни слова хорошего в твою, засранец, сторону.       Учёный делает к нему шаг вперёд и безмолвно выжидает продолжения, махнув рукой, как бы небрежно говоря: «Ну, что ещё? Я весь во внимании».       А это самое продолжение не заставляет себя ждать:       — Понравилось выжимать из меня все соки? О, без сомнений!..       Аргенти говорит много, перескакивая с ситуации на ситуацию, и припоминает каждое слово и фразу, когда-то брошенную Рацио. Оказывается, память у него отменная (не пожелаешь никому такого врага)! Он напрочь забывается и совершенно не контролирует то, как эмоционально жестикулирует, сильно хмурится – до злосчастных складок на лбу – и едва ли не порыкивает от раздражения. Вспыхивает, подобно пламени, рассерженный и раздразненный до чёртиков, и выпаливает всё, что долгое время заталкивалось поглубже, смятое улыбками и дурацкими «не понимаю, о чём ты».       А Рацио молчит.       Терпеливо выслушивает, не перебивает и не пытается защититься в ответ на гневную тираду о себе же, пушистом и хорошем. В какой-то момент наконец Аргенти замолкает, шумно выдыхая от ощущения, как спадает тяжесть в груди, и с подозрением глядит на парня. Но ожидаемого очередного колкого ответа не следует. Снизошло просветление? Или затишье перед бурей? Что ещё стоит ожидать от этого негодника?       Аргенти панически наблюдает за тем, как на чужом лице появляется улыбка: кончики губ мягко приподнимаются, изгибаясь в искреннем удовольствии — не ирония, ни насмешка! — и изумляют до глубины души.       Это вводит несчастного в полнейшее ошеломление. Но он игнорирует особенно тяжёлый удар сердца от такого по-доброму довольного и улыбчивого Рацио, и воинственно выпрямляется:       — Что? – отчётливо звучит в голосе нетерпеливость и оттенок нервозности, от которой у ученого искры в глазах и улыбка шире.       Уязвленный, но защищающий себя Аргенти, слегка нахмурившийся и угрожающе сложивший руки на груди, чтобы получить ответы на свои вопросы... Так честно и открыто, что Рацио правда не может сдержать эмоции, тёплыми волнами накатывающими на него, и смешливо щурится.       — Это в первый раз, — нарочито медленно поясняет он, но наоборот туманит разум ещё больше. Читая это по глазам напротив, он склоняет голову и мягко продолжает: — Первый раз ты так ярко и честно выражаешь свои эмоции.       «Так он специально что ли!?» — вспыхивает в сознании, и Аргенти не удерживается от ещё одного эмоционального всплеска:       — За кого ты меня принимаешь!?       — За того, кому пора было уже сбросить напряжение.       — Но не таким же образом! – упорно настаивает, но в этом деле куда заносчивее Рацио, как подобает людям на порядок младше и наглее, а также с учёной степенью доктора за плечами.       — А каким ещё, позволь поинтересоваться? – лаконично спрашивает, но не даёт ответить. – Ты долгое время ходил сам не свой, но никому ничего не говорил и продолжал изображать само совершенство, только и делая, что глотая обиды. Мне стоило оставить всё как есть?       — Да ты просто измывался надо мной! Нормальные люди разговаривают словами через рот, а не...       — Когда я спрашивал, ты отмалчивался.       Аргенти замолкает и тут же вдруг понимает, как устал. Долгое время он только и делал, что ослепительно-уверенно улыбался и не сомневался в своей исключительности, пытаясь заглушать голоса, говорящие об обратном и проникающие тем не менее в разум. Теперь же он сам себе казался странным и чужим, не пытаясь, например, отшутиться, делая вид, что ничего не происходит. Стоя перед Рацио, он ощущал себя другим человеком, которого когда-то давно запихнул поглубже.       Рацио же не торопит, вновь безмолвно дожидаясь, а тот вглядывается в его лицо, словно что-то ища, и потирает кончиками пальцев меж бровей.       — И что теперь? Мне купить букет роз и отблагодарить тебя?       — Это лишнее: я причина, по который ты вышел из себя, а за такие подвиги награда не полагается.       Мягкий отказ на и так риторический вопрос почему-то отзывается очередным недовольством в груди, и Аргенти не заглушает это, а, преисполнившись в своём сознании, озвучивает:       — Ты не хочешь получить от меня цветы?       — Я этого не говорил, – примирительно вздыхает Рацио. По всей видимости, теперь его очередь удивляться.       — Хорошо, но столик на нас двоих я всё же бронирую на вечер.       Рацио застывает на месте. Бровь скептически приподнимается вверх, но в глазах, обычно холодных и аналитических, проявляется живой, неподдельный интерес.       — Прости, я, кажется, ослышался, — он делает шаг вперед, не для устрашения и давления, а из чистого любопытства. — Ты только что предложил мне ужин?       — Предложил? — фыркает Аргенти, но его воинственно-защищающаяся поза ослабевает. — Нет, ты не понял, я проинформировал. Ты устроил эту эмоциональную встряску, добился-таки своего. Теперь будь добр, прими последствия до конца.       Учёный медленно, словно разгадывая сложную формулу, обводит взглядом его лицо — сведённые брови, упрямо подбородок, тлеющие искры гнева в глазах, которые уже начинают смешиваться с усталостью и смущением.       — Любопытно, — тихо комментирует Рацио, и его губы снова трогает та самая нераздраженная улыбка. — Ты продолжаешь меня удивлять. Сначала искренний гнев, который я, признаю, спровоцировал. Теперь не менее искренняя, хоть и абсурдная, инициатива.       — Я не абсурден! Я последователен! — пытается огрызнуться Аргенти, но это звучит скорее как жалоба.       — В том-то и дело, — соглашается тот, и его голос звучит почти нежно, в то время как ноги снова сокращают дистанцию, от чего Аргенти заглатывает слова. Всего лишь протягивают руку и поправляют сбившуюся прядь на плече, лёгким, почти невесомым жестом, от которого он вовсе замирает. — Именно поэтому я и не откажусь от твоего предложения.        Тонкие пальцы Рацио ненадолго задерживаются на ткани пиджака, прежде чем он убирает руку.       — Но учти, — добавляет вместе с долей весёлых искр в глазах, — если ты снова решишь заткнуться и делать вид, что всё прекрасно, я приду во всеоружии. В этот раз ещё и с презентацией и графиками, доказывающими твою непоследовательность.       Аргенти сглатывает. Сердце начинает биться сильнее, не от страха или же ярости, а от нового, тревожного и щемящего ощущения.       — Попробуй только, — выдыхает он, и его губы сами собой растягиваются в ответную и первую за долгое время улыбку, что была настоящей и замеченной моментально. Ладонь поднимается к тому самому локону волос, который Рацио успел поправить, чтобы закрутить на пальце и прищуриться, прекрасно осознавая то, насколько хорошо выглядит прямо сейчас. — На этот раз я буду драться грязно.       — Учту, — тихо отзывается Рацио, разворачиваясь к выходу. — До вечера, Аргенти.       — До шести.       — До шести, — кивком головы, — не опаздывай.       — И не мечтай! — бодрым ответом, точно обещанием.