Там, где было лето. Постскриптум

Воздух над рекой густой, почти тяжёлый. Что-то происходит, понять это получается по сморщенному лбу и стремительно укорачивающемуся кончику ногтя на большом пальце. Джеймс нервничает. Ещё вчера, кажется, жарило солнце, неистово пахло полынью и хотелось только одного: радостно держась за руки прыгать с обрыва в реку. Сейчас Мартин думает, что не прочь было бы захватить из дома кофту. Август заканчивается, а нетипичная погода навевает тревогу. Он проводит ладонью по шершавой доске причала, тихо шипит и, одёргивая руку, закусывает тенар, почувствовав занозу под кожей. — Интересно, — начинает он и голос звучит неестественно громко в утренней тишине, — каким это место будет в сентябре? Нам обязательно нужно сюда вернуться, когда листья станут жёлтыми. Слышишь? Он ожидает, что Джеймс согласится, может улыбнётся или просто невзначай коснётся его плеча. Но ничего не происходит. Мартин кожей спины чувствует, как плотность воздуха меняется, Джеймс исчезает. — Сентября не будет, Мартин. Он кидает эти слова так, будто не готовился. Словно камень с глухим всплеском ударяется о поверхность воды и проваливается в пучину. Мартин медленно, преодолевая невидимое сопротивление, поворачивается, и доски под ним жалобно скрипят. — Что? — выдыхает он, и это звучит по-детски беспомощно, глупо. Джеймс смотрит куда-то за реку. — Ты прекрасно слышал. — Нет. Я не слышу. Объясни. — Голос Мартина предательски дрожит. — Ты же не исчезаешь. Ты не моя фантазия. Так не бывает! И как бы в доказательство этого Мартин хватает большую тёплую ладонь, будто бы и у самого появились сомнения. Джеймс выдёргивает руку, переводит взгляд в серые глаза и молчит. В его собственных плещется безжизненная усталость, как на потёртой сепией старой фотокарточке. — Бывает. Лето — это временная аномалия. Как только мы попытаемся вписать его в осенние координаты, всё развеется прахом. И мы вместе с ним. — То есть что? — Мартин чувствует, как немеют кончики пальцев, а в груди сжимается огромный колючий ком. — Всё это было, что? Красивая иллюзия? Просто, сезонное развлечение? Он пытается кричать, но из горла вырывается только хлюпающий, переходящий в писк звук. Уголки губ дергаются, складываясь в прямую жалкую линию. Хочется плакать. — Нет. Не называй это так. Это была самая настоящая правда. Та, что бывает только в отдельных, параллельных измерениях. Но я не могу… я не могу позволить ей стать ложью. Не могу смотреть, как она день за днём выцветает, покрывается паутиной времени и расстояния. Я не хочу, чтобы ты видел, как то, что было между нами, медленно и некрасиво умирает. Оно не переживёт первую же зиму. Оно не должно. Потому что иначе мы возненавидим друг друга. А я. Я не хочу тебя ненавидеть. Я не переживу этого. Мартин молчит. Он смотрит на человека рядом с собой и не узнает. Он знает как его кожа пахнет после купания в реке, как дрожат его сонные ресницы, как звучит его смех. Но то, что сейчас слышит совершенно не укладывается в сложившейся картине образа. Мартину кажется, что он все придумал. Где-то на той самой крыше. — И всё? — шепчет, и собственный голос кажется таким чужим. — Мы просто… выходим из этого измерения и делаем вид, что ничего не было? Стираем эти месяцы, потому что ты что-то себе придумал? Джеймс поднимается. Движения его ощущаются такими медленными, будто ему приходится бороться с невидимой силой. — Нас не было для сентября, Мартин. Для осенних дождей и зимней слякоти. Для скучных звонков и пустых экранов, для слёз и упрёков. Мы были для лета. Только для него. Для этого солнца, этой реки, этого причала. И этого… — его голос на мгновение срывается и становится хриплым, — этого должно быть достаточно. Это было так совершенно, что не требует продолжения. Продолжение всё убьёт. Он не говорит «прощай». Не протягивает руку, не заключает в крепкие объятия. Он просто разворачивается и уходит, и с каждым его шагом пространство превращается из сантиметров в километры, в световые годы, в непроходимую вселенную. Мартин не кричит вслед. Он стоит, вросший в землю, и смотрит, как уходит цвет, звук. Смысл. Как заканчивается время, в котором они дышали одним воздухом. А потом его ноги подкашиваются, и он опускается на корточки, зарыв лицо в ладонях. Тишина оглушительна. И только этот нарастающий звон. Звон от слова «сентябрь», который никогда не наступит.