Слишком профессионален

Тот, кто придумал пятницы, никогда не задавался вопросом, для чего их будут использовать. Как и тот, кто придумал фотоаппараты и видеокамеры. И лишь создатели вина подошли к задаче «подарить забвение с приятным вкусом» со всей ответственностью. Эш рад, что его с ними разделяют сотни и тысячи лет. Ведь тогда вино пришлось бы разбавлять, а он предпочитает пить его как есть. Изящно, как требует старик, но чаще, много чаще, чем взглядом приказывает Бланка. Завтра очередной тест на выносливость, но Эшу чуточку наплевать на то, как он будет выкашливать легкие к полудню. Важнее ушатать себя сегодня. У него это получается. Старик Дино занят разговорами с гостями, они же причина, почему Бланка открыто не может запретить Эшу пить. Стрелки часов неумолимо ползут вверх иссохшими монахами на Эверест. Сдохли бы они там, не дойдя до девяти. Но нет, минута за минутой, шаг за шагом. Восемь сорок. Восемь сорок пять. Слуга подливает вина в опустевший бокал. Его работа — следить, чтобы пустых бокалов на столе не было, это перечит этикету. Допивать до дна — признак плебейства, и Эш, мстительно скривившись, осушает свой бокал в очередной раз. Дино все еще не до него. Девять. Массивные часы из красного дерева издают протяжный мелодичный звон. Подают десерт. Сладкое в горло не лезет. Вот теперь хватит. Лучше не напихиваться. Взбитые сливки разной природы конфликтуют между собой, а блевать в спальне не хочется. Заблаговременно начинает тошнить. Черт. Время гостям расходиться. Эш предпочитает не смотреть ни на одного из них. В голове гулко и пусто, и это не самое лучшее его состояние. Но он выдержит. Дино не молодеет. Минут сорок перетерпеть, доползти до своей комнаты и вырубиться. Нормально. Приемлемо. Да где там старик застрял? Стоит у выхода из гостиной, треплется то с одним, то с другим. Ну да, ну да, ему торопиться некуда. Его главное блюдо не имеет срока подачи. Бери в любое время. Но от вина в голове шумно, и Эш физически понимает, что неплохо так перебрал. Хорошо еще пока вставать не нужно. Кажется, его будет шатать, как только он отлепится от стула. Теперь Дино пиздит с Бланкой. Да сколько уже можно. По лицу Бланки ничего нельзя прочитать, улыбается как всегда одной только аурой, благожелательный и притворно безопасный. Нихрена не безопасный. Дино не хмурится, но кивает, щурится, смотрит на Эша. Эш сам не понимает зачем ухмыляется ему в ответ и чуть откидывает голову, открывая шею под взгляд. Блядь. Это уже рефлекс. Как у собаки Павлова. Только там дрессировали на лампочку, а тут на пятницу и винцо. Смешно. Эш закрывает глаза. Смотреть противно. Как будто он зрачки себе марает о все происходящее. В голове шумит вода гнилого пруда, в который он невольно проваливается. Не вырубиться бы. — Эш. Эш, проснись. Уснул таки. Позорище. Но голос не похож ни на Марвина, ни кого другого из псов старика Дино. Бланка? Приходится проснуться мгновенно. И правда, стоит рядом, едва придерживая за плечо, чтобы и разбудить, и не дать свалиться со стула. — Иди к себе. Завтра тяжелый день. Эш фыркает, делая вид, что на все ему наплевать. Странно. Почему к себе? Пятница ведь. Дино от своих планов не отказывается. Упертый, мразь. Но Бланка сказал «к себе», и у Эша нет желания выяснять причины. Пусть хоть ядерная война у ворот. По пути его шатает. Бланка следует чуть позади. Эш его не слышит, скорей догадывается о его присутствии по периодически появляющейся в поле зрения тени и руке, что не дает ему вписаться в угол или очередную безвкусную статую. Профи во всем профи. Наверное, будь на месте Эша кто-нибудь другой, он бы даже подумал, что это он сам ловко избегает столкновений. Но Эш знает, что не сам. Комната встречает тишиной и полутьмой. Резкая смена света не помогает. Эш теряется в пространстве и едва не падает мимо кровати. — Кажется, ты сегодня переборщил, — ловит его Бланка широкой рукой, не позволяя встретить носом изножье. По тону очевидно, что «кажется» здесь лишь вводное слово и ничего ему не кажется. — Слишком тщательно готовился, — отшучивается Эш, путаясь пальцами в дурацком галстуке-бабочке. — Выходит зазря. — Ты этому не рад? — Не сегодня, так завтра, — Эш зевает. Руки ватные, размотать узел получается кое-как. Может, стоит так и остаться. Все равно потом все постирают да выгладят. Плевать, если помнется. — Человека от животного отличает самоуважение и дисциплина. А ты не настолько пьян, чтобы не позаботиться о себе. — А если настолько? — хихикание выходит гиеньим, и Эш спешит заткнуться. — Мне лень, знаешь ли. Аура Бланки меняется никак. Он опускается на колено, ловит ногу Эша и аккуратно снимает туфлю, непробиваемый для мелких капризов. Сердце останавливается. Эш не может заставить себя моргнуть. Обычно если кто так и делает, то после… После приходит черед других вещей. Он знает, что Бланка об этом не думает. Но не может перестать думать сам. И от мыслей вдруг жарко. Хочется верить, что дело в привычке. Но от вида Бланки, занятого его ногами, у Эша дыхание в легких застревает. Потому что не его забота снисходить до такой грязи. И если бы он действительно снизошел… Жар прошибает потом между лопаток. Обувь отставлена в сторону, Бланка поднимается и взгляд его выражает… ничего. Ни осуждения, ни злости. Ни за ужин, ни за шлюшьи мысли. Хлыстом по нервам щелкает безмолвное разрешение. Эш правда не считывает ни сигнала, но логика и опыт развязывают ему руки. Он пошло щурится, утыкается лицом в пояс брюк Бланки, потирается о него носом, вдыхая запах тела, пробивающийся из-под облачка духов, каким здесь был окутан каждый. Пахнет силой. Не кисляком увядающего извращенца, не жирным салом очередного толстяка. Пахнет жизнью. Она входит в легкие, растворяется в крови и резонирует с чем-то в груди. — Эш? Ладони Бланки под подбородком. Они огромные — одной бы хватило, зачем обе? Тянут вверх, вынуждая встать. Наверное, Бланка пытается встретить взгляд, но Эш не дурак и избегает его, поднимаясь навстречу всем телом вместо глаз. И носом, носом, губами прикасаясь вдоль пуговиц рубашки. Поцелуи по ткани невесомые, от них голодно, и хочется урчать. Воздуха не хватает. Черт. С Бланкой он мог бы… мог бы быть хорош. Уж для него бы Эш постарался. — Эш? Вставать больше некуда. И так уже на носочках, а носом все равно едва ниже ключицы. Дистанция не меняется. Не дрожат пальцы на подбородке, нет интереса в дыхании. Нет, ничего не будет. Это не входит в контракт, а Бланка слишком профессионален. Пусть Эшу никогда труда не составляло соблазнить любого приглашенного к нему учителя, но Бланка это другой уровень. И как глупо сейчас пытаться. А потому Эш притворяется спящим и обмякает весь, позволяя надежным рукам Бланки себя поймать. Поймать, приподнять, уложить на кровать. Пульс стучит как бешеный, мир вокруг крутит вертолетным винтом. Стрелять и бегать проще, чем сейчас оставаться неподвижным. И считывать каждой клеточкой тела прикосновения, в которых нет ничего сексуального. Но им в ответ поднимается каждый волосок на теле, и Эш незаметно (он очень на это надеется) прикусывает язык, чтобы не вздрогнуть. Пуговицы на смокинге расстегиваются одна за другой, затем приходит очередь рубашки. Бережно, невесомо. Обычно с этим не церемонятся. Никого и никогда не интересует одежда. Старика интересует, но ровно до тех пор, пока не наступает пора ее снять. Никогда не достаточно времени, чтобы побыть в ней еще хоть минуту, пока окончательно не заткнутся чувства. А сейчас им не нужно затыкаться. Эш вдруг ощущает себя целым. Не каменным истуканом, на который натянута изящная маска, наученная улыбаться и нравиться. Его кожа — его, и она наверняка вспыхивает пятнами под теплыми ладонями Бланки, освобождающего его от рубашки. Он впервые в жизни предвкушает — не ждет неизбежного, а хочет следующего касания, каким бы мимолетным оно не было. Запрещает себе дышать быстрее, когда Бланка расстегивает его брюки, насилу вжимается затылком в подушку, чтобы не подыгрывать и не помогать. Не раздвинуть ноги. Как легко изображать удовольствие, желание, храбрость. Эш научился. Научился угадывать, понимать, чего от него хотят сейчас, давать ровно столько, чтобы отъебались, довольные, научился не чувствовать ничего в процессе. А сейчас у него уходят все силы, чтобы играть безразличие. Тело предает, в трусах становится тесно. Блядский стыд, который честнее серебряного зеркала выдает Эша с головой. Смущенно мямлит внутренний голос, что в четырнадцать подростку уже пора интересоваться сексом. Рациональность гиеной воет, что для этого подростку надо бы не терять девственность в восемь и не сниматься в порно с одиннадцати. Бланка начинает напевать себе что-то под нос и дебаты прекращаются. Эш не замечал за ним склонности к музицированию. Он приоткрывает глаза и наблюдает, как Бланка размеренно, без тени спешки складывает его брюки, обустраивает на вешалке. Как туда же отправляются рубашка и смокинг, а из комода достается пижама. Приходится снова сомкнуть ресницы. Прохлада ночи, пощипывающая кожу, сменяется быстро нагревающимся хлопком. В Бланке, натягивающем на Эша одежду, сексуальности едва ли не больше, чем в раздевающем его. Ни одного лишнего движения, нигде не больно даже по случайности. Интересно, если бы первый раз Эша был с ним, было бы тоже не больно? Быть может, это было бы так, что ему бы даже понравилось? Погано дрожат губы. — Совсем замерз? — звучит вопрос будто бы вникуда, и Бланка накрывает Эша одеялом. — Спи, завтра я подниму тебя рано. Щелкает шпингалет окна. В комнате становится свежо. Пользуясь таким поводом, Эш поворачивается на бок, сворачивается в клубок и кутается в одеяло так, чтобы лица не было видно. Играть спящего убедительно он больше не в силах. На утро его встречает стакан минералки с лимоном, еще с ночи оставленный на тумбочке да серый рассвет без намека на солнечный свет. Эш добавляет ему грязи, прикуривая сигарету, припрятанную в ящике комода с двойным дном. Во рту насрали кошки, а душу в очередной раз хочется прополоскать с отбеливателем. Бланка приходит до того, как с сигаретой покончено. Эш демонстративно затягивается и пускает дым кольцами. Старика Дино это выбешивает. Бланка садится рядом на подоконнике и ничего не говорит. — Скажешь, вредно? — не выдерживает Эш спустя пару затяжек. — Ты сам знаешь. — Знаю. Дым больше не лезет в глотку, и сигарету приходится выбросить.