Избранный

❝ Ну что хорошего в попытках вновь увидеть места своего детства? Не существует больше этих мест. Глотнуть воздуха! Воздуха тоже больше нет. Мусорный бак, в который все мы свалены, крышкой до самой стратосферы.❞

«Глотнуть воздуха» Джордж Оруэлл

•

      Уснуть не получалось. Сколько он ни ворочался, сколько ни пытался выбросить из головы назойливые мысли, сон оставался недостижимым. Гарри лежал с закрытыми глазами, ощущая, как усталость давит на плечи, но разум отказывался подчиняться. Он силился хоть немного отдохнуть, но в голове постоянно ворошились обрывки его воспоминаний, не давая возможности хотя бы немного расслабиться. Уснуть удалось лишь ближе к утру, когда измотанное тело, наконец, победило упрямый разум. Но и тогда покой не пришёл.       Сны… Он их ненавидел. Хаотичная мешанина из обрывков прошлой жизни, переплетённая с чем-то новым, пугающим и непонятным. Словно кто-то перебирал старые фотографии, вырывая их из альбома и склеивая в бессмысленный коллаж. И… первое воспоминание в этом десятилетнем теле. Боль. Она пронизывала всё, словно ядовитый шип, вонзившийся глубоко в плоть. Как бы банально это ни звучало, но болело не только тело, но и душа. Душа, словно птица, запертая в тесной клетке, отчаянно билась о прутья, тщетно стремясь вырваться на свободу.       Пробуждения в больничном крыле Хогвартса были для него, к сожалению, привычным делом. Но пробуждение в стерильной палате госпиталя Святого Варфоломея — это было что-то совершенно иное. Первым, кого он увидел, был мужчина в белом халате. Лицо его казалось расплывчатым, словно нарисованным акварелью, а фамилию он уже давно позабыл.       Да и в целом, в тот момент он не мог чётко разглядеть его черты лица — всё виделось размыто, словно сквозь пелену густого тумана. Лишь потом, из обрывков разговоров и встревоженных взглядов, он узнал, что привезли его в критическом состоянии. Он едва был в сознании, бормотал что-то бессвязное в бреду и чуть не ослеп. Он напугал всех своими глазами, а точнее тем, что из них текла кровь. Кровь, словно слёзы, стекала по щекам, оставляя на бледной коже багровые дорожки.       Тот год он запомнил, пусть и смутно. Родственникам досталось знатно. Тётя Петунья, обычно такая сдержанная и чопорная, ходила бледная, словно полотно, а дядя Вернон, напротив, багровел от гнева, готовый взорваться в любой момент. Ему, в принципе, тоже досталось. Повезло, что его лечение обошлось Дарслям практически бесплатно — сверху пришлось заплатить всего двести фунтов.       Всполошились с того дня все. Однако один лишь Гарри был спокоен, как удав.       Потолок. Белый, как выцветшая кость, он давил своей безликостью. Гарри уставился на него, пытаясь отыскать хоть какую-то зацепку, хоть какую-то мысль, способную вырвать его из липкого оцепенения. Но в голове царила пустота, словно в старом, заброшенном доме, где ветер гуляет по пустым комнатам, разнося пыль и обрывки воспоминаний. Солнце, словно нехотя, просачивалось сквозь щели в плотных шторах.       Вздохнув, Гарри поднялся с кровати. Пружины старого матраса жалобно скрипнули, словно протестуя против его веса. По привычке, выработанной годами, он быстро заправил кровать. Неидеально, конечно, но ему, если честно, было всё равно. Мелочи, вроде идеально заправленной кровати, больше не имели значения.       Взяв чистую одежду, он направился в ванную. Горячий душ смыл остатки сна и пота, немного освежив и взбодрив. Вода стекала по телу, унося с собой усталость и напряжение, словно смывая грязь с души. Уже более довольный, Гарри спустился по лестнице. По звукам, доносившимся с кухни, он понял, что тётя Петунья уже проснулась. Значит, надо будет приготовить завтрак. Сценарий повторялся изо дня в день, словно заезженная пластинка, застрявшая на одном и том же месте.       Завтрак, казалось, тянулся целую вечность — всё так же, как и вчера, в тишине и тихом, едва уловимом напряжении. Дядя Вернон хмурился, словно грозовая туча, готовая разразиться громом и молниями. Тётя Петунья нервно поглядывала на него, словно пытаясь угадать его настроение и предотвратить взрыв. Он был спокоен и отстранён, словно наблюдатель, а не участник этого фарса.       Дюжину яиц доставили к порогу, а в наступившее за этим воскресенье пергаменты дунули через камин. Первой вылетела тугая пачка размером с квартальную подшивку «Times» и приложила дядю Вернона по затылку.       Зная наперёд, чем закончится этот процесс, Гарри заранее собрал сумку с вещами, в том числе и тёплой одеждой, — для себя. Однако, немного подумав, он взял ещё один комплект для кузена. Дадли, несмотря на свою грубость и задиристость, был неплохим парнем.       Когда дядя Вернон, словно разъярённый бык, пинками и криками выгнал всех из гостиной и с грохотом захлопнул дверь, Гарри понял: это конец. Конец привычной жизни, конец унижениям и издевательствам. Сердце бешено заколотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, предчувствуя неминуемую бурю. Он знал, что за этим последует.       — У вас пять минут, — прорычал он сквозь зубы, и голос его звучал глухо. — Берите только самое необходимое. Мы уезжаем.       На возражение тёти Петуньи, робкое и испуганное, и на капризы своего сына, громкие и требовательные, мужчина злился сильнее. Лицо его побагровело, словно налилось кровью, а в глазах вспыхнул недобрый огонь. Он был готов взорваться, словно перегретый котёл.       Гарри же подошёл к маленькой неприметной дверце бежевого цвета, дверце, которую знал наизусть, как свои пять пальцев. Дверце, за которой скрывался его детский мир, его тюрьма, его убежище — в прошлом. Положил руку на холодную медную ручку и, повернув её, открыл.       Он смотрел на это пространство немигающим взглядом, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Сзади даже вспыхнула небольшая ссора: кузен получил подзатыльник, начался плач, визги тётки. Но он уже не слышал их. Он был в своём мире: мире тесноты и одиночества, мире, где он был невидимкой, призраком, тенью.       Под лестницей, на полу, лежал тонкий матрас с серой, потёртой простынёй. Пятна на ткани — старые, неотстирываемые — следы пролитого чая, засохшей крови, въевшейся грязи. Следы его жизни. Он пах пылью и сыростью — запахом, который преследовал его повсюду; запахом его прошлого.       Полка над матрасом — грубо сколоченная из досок, неровная — на ней лежало несколько старых, зачитанных до дыр учебников, несколько солдатиков, два огрызка карандаша и тетрадка в клетку с загнутыми углами. Обломки его детства. На стене, на уровне матраса — детские рисунки, нацарапанные карандашом прямо на обоях: домик, дерево, фигурки людей — две большие, одна маленькая между ними. Семья.       Семья, которой у него никогда не было. И не будет.

Блять.

      Эти рисунки были частью его прошлого, частью его боли. Но он не мог их оставить или взять. Они были единственным, что у него осталось внутри. Взяв лежащую на матрасе сумку, он быстро вылез из тёмного пространства и, громко захлопнув дверь, направился на кухню взять еды. В ход пошли запас хлеба и печенья, сыр, джем, конфеты и консервированная ветчина.       Напоследок Гарри сделал то, что должен был сделать Вернон, будь он повменяемее: перекрыл газ и воду в доме.       Дальше была скоростная магистраль, размытые пейзажи за окном, словно акварельные рисунки, смазанные дождём. Гостиница у чёрта на куличах — в Коукворте, с обшарпанными стенами и запахом затхлости. Автострады, развязки, небольшие городки и заправки, мелькавшие, словно кадры старого фильма. Дядя гнал машину по одному ему известному маршруту, словно одержимый, не обращая внимания на уговоры и протесты.       Дадли нудил о миллионах пропущенных им телевизионных шоу, его голос звучал раздражённо и капризно, словно жужжание назойливой мухи. Тётя Петунья вносила робкие предложения вернуться, но получала на них лишь решительный отказ.       Вскоре причал. Единственной хорошей новостью было то, что противный дождь на некоторое время стих, словно смилостивившись над ними. Но на улице было холодно, несмотря на лето. Шотландия — место профессора Минервы Макгонагалл олицетворяло её характер.       Как они добрались до острова, Гарри предпочитал впоследствии не вспоминать: лодку несколько раз едва не перевернуло. Стремительно темнело, а никаких огней на острове не было, лишь мрачная громада земли, возвышающаяся над бушующими волнами. Лодка была вёсельная, без мотора. Выходить в море на таком плавсредстве в начинающийся шторм — верное самоубийство.       Добрались они наверняка лишь благодаря его поттеровской удаче — она была как байка в их кругу, не зря шрам у него в виде руны соул. Удача, словно невидимая спутница, всегда была с ним.       На острове имелось старое рыбацкое хозяйство: мачты для сушки сетей, покосившиеся, словно старые скелеты, остатки развалившегося баркаса, покосившийся сарай и заброшенная хижина, оказавшаяся каркасным пятистенком без предбанника. Две комнаты, минимум ветхой мебели и камин, забитый мусором и паутиной. Начался шторм, ветер завывал, дождь барабанил по крыше.       Они быстро перекусили, словно выполняя повинность, и семейство Дарслей ушло наверх, — его же оставили внизу, словно ненужную вещь. Он достал из-под дивана какую-то странного вида ткань, пропитанную запахом сырости и плесени, и положил сумку с вещами под голову. Переоделся в более тёплую одежду и укрылся курткой кузена.       Зачем Дарсли вообще взяли его с собой? Этот вопрос не давал ему покоя.       Они бегут от волшебников. Он это понимал. Но они же знают, что письма безошибочно находят его, где бы он ни прятался. Магия, словно невидимая нить, связывала его с этим миром, и Дарсли не могли разорвать эту связь, как бы ни старались. Почему они не оставили его в доме на Тисовой? Это было бы логично, разумно.       Неужели, несмотря на все унижения, они не хотят, чтобы он закончил так же, как мать или отец? Ведь и впрямь, магический мир привёл его родителей к смерти. Он был уверен, что они не хотят его смерти. Но почему? Что ими движет? Страх? Вина? Или что-то ещё, что он не может понять в силу возраста?       Рука Гарри, словно не принадлежащая ему, потянулась к сумке. Он нащупал знакомый прямоугольник конверта и вытащил его. Сердце забилось быстрее, словно предчувствуя неизбежное. Конверт был из плотной кремовой бумаги, с гербом Хогвартса, оттиснутым багряной сургучной печатью. Он медленно разорвал конверт и вытащил письмо. Украшенное сверху изображением герба Хогвартса и снабжённое витиеватым заголовком — длинным перечнем имён и титулов директора Дамблдора, послание было образцом лаконизма.       «Уважаемый м-р Поттер,       рады сообщить Вам, что Вы приняты в Школу чародейства и волшебства Хогвартс.       Пожалуйста, ознакомьтесь с прилагаемым списком необходимых книг и учебных принадлежностей.       Учебный год начинается 1 сентября.       Ждём Вашу сову не позднее 31 июля.       Искренне Ваша,       Минерва МакГонагалл,       заместитель директора»       Всё повторяется. Снова этот мир, который принёс ему столько боли и страданий. Но и столько радости и дружбы. Он посмотрел на список необходимых книг и учебных принадлежностей. Всё то же самое, что и много лет назад.       Он знал, что там внутри. Он всегда знал. Но почему? Почему они отправили ему это письмо?       Одиннадцатилетний мальчишка, по сути, не знает о магии ничего. Сейчас-то он понимает всё. Сейчас-то он помнит все битвы, все потери, все жертвы. Но другие ведь не знают, что в теле ребёнка находится его более взрослая версия. Они видят лишь маленького Гарри Поттера, сироту, живущего с магглами, ничего не подозревающего о своём волшебном происхождении.       Как оказалось, намного позже, разговаривая с Андромедой, он узнал, что проживание у маглов было временным решением по планам директора. Позже, как всё уладится, его должны были отдать Тонксам — примерная семья, смешанная, скорее нейтральная, чем занявшая какую-то сторону. Да и Тед был колдомедиком — хорошо зарабатывал. Вопрос, почему его всё-таки оставили у Дарслей, вставал ребром. Однако задавать этот вопрос не просто опасно, но и глупо. Он не мог знать ничего о магии и Тонксах, проживая у родственников по стороне матери. На этом, скорее всего, и делали расчёт.       У бабки Фигг сов нет. Идти в Косой переулок бессмысленно. Чтобы отправить письмо, надо заплатить за отправку, плюс за пергамент и конверт. Денег волшебных у него нет. Они в банке, а без ключа ему ничего не выдадут. Только развернут и скажут обращаться с таким вопросом либо к опекуну, либо в «Министерство».       Гарри лежал, не смыкая глаз, и слушал, как шторм терзает хижину. Ветер выл, словно раненый зверь, дождь барабанил по крыше, словно тысячи маленьких барабанщиков, отбивающих тревожный ритм. Звуки моря, яростно бьющегося о берег, и шторма, завывающего в щелях хижины, глушили всё, оставляя лишь тягостное ощущение безысходности. Ассоциации с Азкабаном навязчиво лезли в голову, словно непрошеные гости.       Холод, мрак, отчаяние.       А там ведь сидит его крёстный — Сириус. Осуждённый просто за тёмную фамилию, жертва политических игр и предрассудков. Они поломали ему жизнь. Впрочем, как и ему самому. Он чувствовал себя связанным с ним невидимой нитью, словно они были двумя половинками одного целого — родственные души, обречённые на страдания.       Самое невыносимое — что он даже не мог надавить на кого-то, чтобы пересмотрели дело. Сейчас только всё устаканилось. Да и он несовершеннолетний. А без адвоката это дело ему не выиграть. И это тоже траты, очень большие, которые он не мог себе позволить — лимит для несовершеннолетних магов. Он был бессилен помочь человеку, который был ему как отец, нет-нет, как старший брат.       Он закрыл глаза, пытаясь отогнать мрачные мысли, но они не уходили. Они кружились вокруг него, словно хищные птицы, готовые в любой момент наброситься. Он чувствовал себя загнанным в угол, словно мышь, попавшая в капкан.       Через несколько минут мальчик уже спал. Ему не мешали ни храп наверху, ни скрипы незнакомого дома, ни раскаты начинающейся грозы, ни завывания бьющейся в окна бури. Он был слишком измотан, чтобы сопротивляться сну. Сон был его единственным спасением.       Ему впервые снился приятный сон, в котором не было ни боли, ни страха, ни потерь. Ему снился Сириус: молодой, в байкерском прикиде. Он подкидывал его на руках, и Гарри хохотал. Длинные чёрные волосы крёстного щекотали лицо, вызывая щекотное ощущение. Он пах сигаретами и чем-то ещё — чем-то мужским и сильным, чем-то, что давало ощущение защиты и безопасности. На руках виднелись магические татуировки. А в серых глазах он тонул, как в море. Только оно было тихим и ласковым, в отличие от бушевавшего за окном.       В этом море не было места для страха и отчаяния. В нём были только любовь и надежда. Он чувствовал себя в безопасности, словно в коконе.

Он чувствовал себя счастливым.

•

      Безмятежный сон, словно хрупкий стеклянный шар, вдребезги раскидало мощным ударом о стену. Сарказм, словно ледяной кинжал, пронзил его сознание.       Нет, правда, Гарри очень воспитанный малый — насколько ему позволяет воспитание. Однако, когда его будят таким образом, прерывая сон, которому он рад, он превращается в того, от кого один небезызвестный ублюдок назвал бы его копией папаши: вспыльчивый, дерзкий, не терпящий несправедливости. Джеймс Поттер в миниатюре.       Итак, он, чертыхаясь и матерясь, смотрит на то, как стены хижины ходят ходуном. На голову обильно посыпался песок. Замечательно! И зачем он вообще мыл голову?       Родственники уже были на ногах: все спали в одежде, так что могли вскочить в любой момент. Дядя Вернон багровел от гнева. Тётя Петунья визжала, словно сирена; её лицо исказилось от ужаса. Дадли трясся от страха, словно осиновый лист на ветру. Гарри же продолжал материться, потому что, во-первых, он не выспался; во-вторых, он весь грязный и в какой-то пыли; в-третьих, его уже слишком начинал бесить стук и грохот со всех сторон.       В какой-то момент дверь просто слетела с петель, — и он рад, что его удача опять с ним и его не придавили этой дверью. Сверкнувшая молния на миг осветила огромный силуэт в осиротевшем дверном проёме: тётя Петунья закричала, словно увидев самого дьявола.       Вошедшему внутрь гиганту пришлось сильно наклониться под притолокой, да и в хижине следить за высотой. Необузданная копна на голове и дикая в своей ширине бородища никогда не знали ни ножниц, ни расчёски. Шубы… а шубы не было — было промокшее пальто. Выглядел незваный гость… как Хагрид.       Хагрид, словно не замечая всеобщего оцепенения, легко подхватил слетевшую с петель дверь и, кряхтя, поставил её обратно в проём. Дверь держалась на честном слове, но Хагриду, похоже, было всё равно.       — Ну, стало быть, нальют мне тут чайку? — пробасил великан, оглядывая комнату своими добрыми, как у телёнка, глазами. — Усталши я, до вас-то путшесват-то…       Вскоре Дарсли, перепуганные чуть не до смерти, ушли в дальний угол хижины наверху, словно загнанные в угол мыши. Обошлось без свинячьего хвоста кузена — отделались малой кровью, его головной болью. Гарри усмехнулся. Они всегда боялись магии. И эта боязнь была его защитой.       — Ты ж небось меня не помнишь! Тогдась шибко малым был, в одеялы пеленался. А нынче вона как подрос, и поди ж ты: на лицо вылитый папка! Токмо глаза в тебе мамкины.       Потом наступила тишина. Хагрид разглядывал его, словно пытаясь найти в нём что-то знакомое. Гарри в ответ разглядывал его. Семейство Дарслей, словно испуганные зверьки, выглядывало из-за угла. Выглядело это слишком комично. Гарри чувствовал себя странно. С одной стороны, он был рад видеть Хагрида. С другой стороны, он понимал, что его появление означает возвращение в мир магии. — Дык о чём бишь я, — шумно выдохнул великан после затянувшейся тишины. — Стал быть, с днём ражденья, Гарри. Ты теперича подрос и… Да! Я ж тебе гостинцев там… щас… Д’хде ж она, каналья… Во! Малость мятая, дорогой семши… Но ты не смотри, а пробуй: вкусу от такого токмо слаще!       Гарри поблагодарил за торт, хотя аппетита у него совсем не было. Торт выглядел вкусно, несмотря на то, что был немного раздавлен. Зелёная надпись «С днём рождения, Гарри» угадывалась уверенно, словно напоминая о том, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается. Но какая жизнь? Жизнь, полная боли и потерь? Жизнь, в которой он всегда будет Избранным?       Обнаружив холод в помещении, великан присел у потухшего камина и завозился в нём своим зонтом, будто кочергой. Через несколько секунд в камине уже вовсю полыхал гудящий огонь — без дров. Точно так же, само по себе, в хижине стало тепло и уютно. Гарри забрался на софу и смотрел на это, слегка прищурившись.       На столе во свете камина появились большой столовский чайник, средний заварочный чайник, крохотный чайничек для пахучих трав, пара литровых кружек «добавки не надо», видавший виды закопчённый шампур, упаковка сосисок…       Вскоре ему протягивали жирные поджаристые сосиски на шампуре со словами:       — Держи, Гарри. Эт’ всё тебе.       После плотного, запоздалого ужина, когда сосиски были съедены, наступило чаепитие. Пригодились и джем, и конфеты, которые он взял с собой, словно предчувствуя, что они понадобятся. Чай был вкусный, настоянный на волшебных травах, с привкусом вереска и мёда, согревающий и успокаивающий.       Хагрид залез по локоть в нагрудный карман, долго там копошился и вскоре извлёк наружу знакомый желтоватый конверт. Как и всё у Хагрида, он был слегка помятый. Впрочем, у него в сумке тоже всё было слегка помято, даже пергаменты, так что он не высказал недовольства.       — Во! Велено доставить в руку и тобой непременно прочитаться. Чтоб, значит, всякие препоны помехов не мешали и козней не козлили. Держи! Ты читай, Гарри, читай! Дай подсоблю… Вскоре была перепалка, которую он слышал вполуха. Дарсли что-то кричали, возмущались, протестовали, но Хагрид их быстро успокоил своим внушительным видом и громким голосом. Всё окончилось без драк, значит, всё хорошо. Ему рассказали то, что он уже знал, но для вида он покивал, однако глаз дёрнулся на высказывание тётки о его ненормальности. Он привык к этому, но всё равно было неприятно, словно удар ножом в спину.       Гарри видел, как на столе появился мятый бумажный лист, перо, чернильница, палка сургуча, бечёвка, латунная печать, живая сова…       — Дорогой… проф… фесор… Дам… Дум… Дай-ка своё письмо, Гарри. Ага… Дум… бле…       Вскоре двинулся дядя Вернон со словами:       — Ну вот что! — дядя решительно шагнул вперёд. — Он никуда не поедет, ясно?       Идти против агрессивно настроенного человека не стоит хотя бы из-за инстинкта самосохранения, который, впрочем, у него тоже хромает на обе ноги.       Крики о том, кто он такой, великий волшебник, и попытка дяди направить его на путь истинный провалились. Все легли спать со своими мнениями. Он мог уснуть даже в гаме криков — привык и не к такому. Однако он подсознательно реагировал не когда этот шум был безопасным и комфортным, а когда представлял для него угрозу. Он всегда был начеку.       Единственное, что он мог сказать точно, — спать на великане было комфортно. За что он беспокоился, — как бы его не задавили во сне. Но даже этот страх не мог пересилить усталость. Он закрыл глаза и провалился в сон.