Стенографист

      Какого, скажите, хрена, костюм моего стенографиста выглядит элегантнее, чем у меня? Ведь даже фигуры у нас похожие — высокие, плечистые. Насчёт задницы могу говорить только за Сэсила Бонавентуру. Хороша. Правда, и мою дамочки хвалят, так что здесь мы квиты.       — Бонавентура, что нам в прошлый раз наплёл этот гробовщик?       Я из-за угла смотрю на двух мексикашек, покидающих вразвалочку похоронное бюро средней руки. Так вызывающе оттопыривать карманы жилетов могут только доллары, свёрнутые тугими цилиндриками. Бонавентура сзади шуршит листами своей записной книжки — ищет разговор недельной давности.       — Хм… Так-так. Он послал нас куда подальше, шеф.       — Дословно.       — Чёртовы легавые, вы портите кровь хуже педика Маккарти. Дружище, за оскорбление главы Бюро Лояльности ты… Какого главы? Я про своего соседа. Вы что, не слышали, что он педик?..       — Всё, вспомнил. Пойдём-ка, навестим нашего бунтаря в момент скорби по ушедшим деньжатам.       Бонавентура поднимает свои романские глаза с поволокой от книжицы и послушно кивает.       По “Акту О'Мэллоу о Прокурорской Власти и Возмездии”, каждое должностное лицо из прокуратуры обязано иметь стенографиста, фиксирующего каждое слово и действие для суда — состоится тот или нет. Времена кабинетных крыс сгинули вместе со Старой Системой. Нас нынче кличут Законниками — мы и детективы, и прокуроры в одном циничном и временами свирепом лице. Комфортно? Да нихрена. Опасно? Ещё бы. Зато никакой волокиты, никаких дурацких ордеров, которые нужно клянчить у судьи (правда, такое не приветствуется и особо борзым в конце концов прилетает).       Сейчас Законники — персонажи почти легендарные. У каждого свой стиль, примочки и зона ответственности. Я, например, веду охоту на мексикашек.       В основном наши ребята берут с собой “в поля” любого свободного штатного спеца с лицензией. И только у меня вот уже пять лет, ещё со времён знаменитого разгона Чикагской мафии, личный, неизменный Бонавентура.       Повезло мужику с фамилией. Вот бы у меня такая была — клянусь волосами на яйцах дьявола, обо мне бы не затыкались репортёры, а дамочки дружно кончали только от звука моего имени… На самом деле, моё настоящее имя, произнесённое при знакомстве, в лучшем случае вызывает короткий смешок.       Эй, приятель, да никак ты нас разыгрываешь! Нет, действительно Джон Смит?! Тот самый Джон Смит, которым подписываются все кобели всех сорока восьми штатов, таская на потрахушки в дешёвые отели чужих жёнушек? М-да… Почему бы не взять матушкину фамилию? Чёрт, моя матушка в девичестве звалась Джейн Доу. Патовая ситуация.       Но Бонавентура… Как звучит! Жёстко, монументально. Будто сжимаешь кулаком крепкий горячий хер…       Чтобы отвлечься от горячих мыслишек, машинально бубню под нос детскую песенку… Старче Макклири на ферме жил, и-йа-и-йа-о… На ферме этой он свинок растил, и-йа-и-йа-о…       Дробно стучим кожаными штиблетами по тротуару и поспеваем как раз вовремя.       — Эй, Макклири, дружище, не спеши закрывать дверь.       — Да твою ж мать!..       Судя по выпученным глазам с багровыми капиллярами, нашего потенциального свидетеля, только что и так пережившего стресс, сейчас хватит удар.       — Оставим мою матушку, Макклири, поговорим о тебе. С каких пор ты платишь мексикашкам? Твоих чёрных как земля Калифорнии услуг боссам Ла Эмэ уже мало?       Старик кривится, хватаясь за сердце:       — О каких таких услугах вы толкуете?       — Запамятовал, Макклири? Ваш обычный трюк — присунуть к честному покойнику неучтённый труп, да прикопать под носом тупых законников…       Полумёртвый от страха гробовщик начинает предсказуемо изворачиваться.       — Дружище Мак, давай так: мы не ворошим старые могилы, а ты даёшь показания против ребят, что тебя грабят.       — Иди на хрен. Чтобы Хуто Альварес кинул меня из-за каких-то сраных законников на корм..?       — Что?       — Э-э-э… червям.       — Ты настолько бесполезен для Хуто?       МакКлири упрямо замыкается, Бонавентура убирает свой блокнот в карман.       Ночью, после третьего стакана скотча, я всё верчу и так и эдак Хуто, гробы, десятки исчезнувших свидетелей, МакКлири… Куда девают своих жертв боссы Ла Эмэ, если похоронные конторы платят ту же дань? Я уже скучаю по Чикаго и итальяшкам. Колумбийский галстук, бетонные штиблеты — об элегантности Чикагской мафии можно слагать поэмы. Мексиканцы грубее и примитивнее…       Пытаюсь мычать привязавшуюся песенку, но напрочь забываю мотив. Чёрт… Выгребаю телефон из-под кучи несвежих сорочек и вчерашних газет.       — Алло, Бонавентура? Бегом ко мне. И что три ночи, мать её?! Жду.       У кого самая безудержно зверская интуиция к югу от Чикаго и галопом до самых мексикашек? Конечно, у Законника Джона Смита. Только вот интуиция моя оказалась весьма дерзкой и стервозной сукой. Я могу бормотать бессвязный бред, совершенно дикие метафоры, детские стишки, фразы из фильмов… а потом напрочь забываю о сказанном. Без Бонавентуры я был бы бесполезен, как хер у покойника. Он извлекает мои фразы-ключики из своего блокнота и вуаля — чёрный ящик с таким нужным сейчас озарением открывается.       Через пять минут отчаянно зевающий силуэт загораживает широченными плечами свет из коридора. Бонавентура снимает комнаты этажом ниже — всё равно я его вечно дёргаю, когда не могу что-то вспомнить. Он давно привык к моим странным запросам...       — Что я сегодня пел перед похоронным бюро?       Шелестят страницы, Бонавентура недовольно сопит.       — Старче МакКлири на ферме жил, и-йа-и-йа-о. На ферме этой он…       — … свинок растил. То хрю-хрю здесь, то хрю-хрю там, тут хрю, там хрю, всюду хрю-хрю… Свинок, мать их! Кто из свиноводов якшается с Хуто?!       — Один из кузенов, — сообщает мой стенографист, мгновенно отыскав нужную страницу.       — Мигель, дружище!       Вваливаюсь в кабинет, сметаю с полированного стола идеально разложенные бумаги, усаживаюсь бедром на благородное красное дерево. Элегантный до блевоты мексикашка часто-часто хлопает завитыми ресницами.       — Вы кто?!..       Трясу перед носом значком прокуратуры. Бонавентура с мерзким оскорбительным скрипом двигает кожаное кресло, оставляя уродливые царапины на новом блестящем паркете.       — Прямо сейчас, дорогой Мигель, наши ребята раскапывают свиное дерьмо на твоей ферме. Уже нашли фрагменты пятнадцати человек. Знаешь, как работает электрический стул, Мигель? Пока спекается кожа, ты обгадишься так жидко, что твои причиндалы и упругие ягодицы окажутся в липком дымящемся дерьме… И ты же не думаешь, что перед тем, как бросить в общую яму к остальному дохлому отребью, тебя отмоют?       Тщательно проговариваю каждую букву, выбрызгивая в лицо мелкими каплями слюны.       Надушенный Мигель близок к тому, чтобы обделаться прямо сейчас.       — Я ни при чём!.. Я там даже не бываю, только бухгалтерию веду! А настоящий владелец — Хуто. Эту землю ему продали какие-то местные, за пару пенсов, ещё лет десять назад! Он наверняка не помнит, но документы сохранились! Пожалуйста, я готов сотрудничать…       По указанному адресу обнаруживается плохо обставленная земельная контора.       Ордер ещё в пути, но сейчас мяч не на стороне душнил — выиграет тот, кто быстрее. И это будем мы.       Бонавентура выбивает дверь ударом ноги, мы рысью пробегаем кривой пыльный коридорчик. Времени у нас ровно до момента, когда Хуто Альварес узнает про обыск на ферме и арест Мигеля.       Достаю оружие. На мгновение заглядываю в кабинет конторы — никого нет. Утешает, что следов спешного обыска тоже нет. Зато есть три разномастных несгораемых шкафа, обшарпанных и уродливых. Чёрт…       — Шеф, ключи наверняка где-то здесь. Хозяин явно уверен, что не хранит что-то важное.       Кладу револьвер на край стола, чтобы был под рукой, выдвигаю ящик за ящиком. Дешёвое виски. Порнуха. Снова виски. Над крышкой стола нависает Бонавентура, спешно рассыпая по строчкам блокнота неразборчивые закорючки.       Краем глаза замечаю еле заметное движение. В отражении стекла распахнутой двери плывёт тень, осторожно раздвигая дулом револьвера пыльный воздух. Меня им не видно — Бонавентура перекрывает обзор из дверного проёма своими широкими плечами.       До револьвера я не дотянусь, не обнаружив себя. Чёрт. Чёрт!..       Я чуть приподнимаюсь над столом, поймав взгляд Бонавентуры, чтобы смотрел только мне в глаза.       — Сэсил… — выдыхаю ему в лицо еле слышно.       Он замирает, зарачки распухают, расползаясь по радужке. Я ни разу не называл его по имени.       — Сэсил…       Его имя словно скользит по сатиновой простыни… Или по языку в горло. О чём я, мать их, сейчас думаю?!       Осторожно расстёгиваю пуговицу его пиджака, лезу по груди внутрь. Мы едва дышим в паре дюймов, пожирая друг друга глазами… Его ресницы вздрагивают только раз — когда я отщёлкиваю клапан кобуры под мышкой…       — Вниз! — резко командую я, стреляя поверх падающего Бонавентуры. Первый выстрел наугад, второй — в центр тени в проёме, третий — в руку фигуры, возникшей на месте рухнувшего бандита. Плечо обжигает болью.       Пока я зажимаю рану, второй мексикашка, выронив оружие, кидается на Бонавентуру. Ничего не вижу, только слышу звуки ударов, возню и топот убегающих ног. Разгоняя серых мух в глазах, поднимаюсь с колен. Бонавентура лежит навзничь, без движения. Только бы не нож… Боже, пусть если нож, то не в сердце…       — Сэсил…       — Кх… Шеф, ты там живой, что ли?       — Тьфу, напугал, мать твою! Ранен?       Бонавентура переворачивается подо мной.       — Нет… Чёрт! Шеф! Этот гад стащил мой блокнот.       — Ну, теперь у Хуто все подробности расследования. Блядь!       — Нет. В блокноте просто какие попало закорючки, они ничего им не дадут.       — Что-о-о? А как… ты… То есть..?       — Фотографическая память. Я и так помню каждое слово.       — Твою мать, Бонавентура. Почему раньше не говорил?       — Не хотел, чтобы ты чувствовал себя… неполноценным…       — Засранец.       Трогаю невесомо его губы, очаровательно припухшие от удара мексикашки.       — Сэсил…       — Почему раньше не говорил? — кидает он мне мой же вопрос.       Пытаюсь ответить его словами:       — Не хотел, чтобы… Да на хер. Хотел. Всегда. Просто дурак был.       Бонавентура улыбается, лёжа на грязном полу. А я сижу сверху, зажимая плечо — весь в пятнах крови, с рубашкой, вылезшей из пояса. Ну какого хрена он всегда выглядит так, что я дурею…