Он помнит

Сережа не помнит, когда Антон впервые заговорил о семье. Но он помнит долгие ночные разговоры, когда они ещё только разбирались в себе, своих чувствах и отношении друг к другу. Они тогда разговаривали преимущественно на квартире Матвиенко, сидя на небольшой кухне с каждые двадцать минут вскипающим чайником, заварником с любимым шастуновским молочным улуном и двумя пузатыми кружками. За окном чернела ночная Москва, маленькое помещение освещал низко подвешенный торшер, включенный на минимальную яркость, занавески редко колыхались от порывов ветра, что надували их, будто паруса. Антон был каким-то домашним в такие моменты: руки без колец и браслетов, а на ногах, вместо огромного размера кроссовок, тёплые носки, потому что Сережа жил на первом этаже, где всегда было немного сыро. Сережа им любовался тогда, позволил себе любоваться всю ночь. Сережа не помнит, когда Антон стал слишком внимательно смотреть на гуляющих в парке мужчин с колясками. Но он помнит, какой Антон был чуткий и внимательный. Как ухаживал за ним, кашляющим навзрыд, как переехал к нему на пару дней, потому что сам был виноват в том, что мужчина заболел, ибо именно он предложил пойти покататься на скейтах на продуваемой всеми ветрами набережную в середине октября. Сережа помнит, как у него поднялась высокая температура, и он так и не выяснил, был ли это бред его воспаленного сознания, или Шастун действительно сидел радом с ним всю ночь и, крепко держа за руку и невесомо водя мезинцем по ребру ладони, поил его водой, сменять каждые полчаса холодный компресс и даже не ушёл ни разу покурить, боясь оставить его одного. Но полученный ответ на поцелуй через несколько дней наталкивал на определенные выводы. Сережа не помнит, когда сын Стаса - Дема и дочь Димы - Савина стали приносить такую бешенную радость Антону. Но он помнит, как Антон стонет во время секса: громко, протяжно, так, что от секунды этого звука хочется сорваться в пучину крышесносного оргазма. Сережа помнит сжимающие его шею локти, притягивающие ближе к себе, помнит короткие ногти, оставляющие саднящие полосы на лопатках, помнит искусанные губы и закатившиеся глаза, помнит скрещенные на талии ноги и упирающееся в ягодицы пятки, направляющие и задающие ритм. Это было тем воспоминанием, которым люди живут десятилетиями, тем воспоминанием, что даёт силы подняться и идти до конца, тем воспоминанием, что живёт глубоко под корочкой мозга, не показываясь никому. А ещё он помнит, как неправильно истолковал поведение любимого человека. Антон тогда долго не мог уснуть, все ворочался на кровати и, когда не смог больше терпеть одолевшую его бессонницу, ушёл на кухню, где щелкнул кнопкой включения чайника. Сережа тогда минут пятнадцать помаялся, взвешивая все за и против крутящейся в голове мысли, и, решившись, поднялся следом. Войдя на кухню, он видит осунувшуюся фигуру, сидящую на излюбленном подоконнике. Свет фонарей будто просвечивает тело парня противным жёлтым светом, и Матвиенко передергивает от волнения. Он подходит вплотную к сидящему Антону, и тот, подняв голову, оказавшуюся на одном уровне с головой мужчину, видимо на автомате выдавливает из себя вымученную улыбку, в которой нет больше того тепла, которое там жило, казалось бы, с рождения. — Антон, — мужчина легко проводит большим пальцем по худым щекам, очерчивает линию скул и останавливается на нижней губе, чуть придавив, но тут же убрав ладонь, — я тут подумал и решил. Мы давно вместе, многое прошли: и ссоры, и ругань, и недоверие, и всеобъемлющую радость, и временное расставание, и бурное примирение, и я решил. Решил, что хочу быть рядом всегда, хочу до конца жизни видеть твоё сонное лицо рядом с собой по утрам, хочу быть причиной этой сонливости, хочу жить с тобой не в маленькой квартире, а в большом доме, с гаражом и собакой, хочу держать тебя за руку на улице и плевать на взгляды прохожих, хочу уехать с тобой в другую страну и жить там, в этом же дурацком доме с гаражом и собакой, хочу быть с тобой половинами чего - то большого и целого, такого нерушимого и крепкого, — на последних словах мужчина берёт руку Шастуна и, сняв подаренное им давно кольцо с безымянного пальца левой руки, надевает на безымянный палец правой руки, крепко её сжимая. — Хочу, чтобы отныне ты ходил так, хочу, чтобы ты не снимал это кольцо не потому, что я его тебе подарил, а потому, что я надел его тебе на тот самый палец. Антон, — тут Сергей впервые за весь монолог поднимает глаза на сидящего парня, вглядываясь в такие знакомые радужки. — Ты будешь моим? Будешь моим, пока смерть не разлучит нас? Антон молчит, смотря отсутствующим взглядом на стоящего перед ним мужчину, а потом, легко вырвав руку, кладет её себе на колено, тихо говоря: — Нет. И у Матвиенко рушится мир. Не было криков, скандалов, выяснений. Для Серёжи, на утро, когда Антон молча стал собирать вещи, все встало на свои места: и разговоры о семье, и внимательные взгляды на отцов, гуляющих с детьми, и готовность бесконечно проводит время с детьми их друзей. Все сложилось в четкий, без размытостей пазл: Антону нужна семья. Настоящая. Шастун собрался за пару часов. Выкатил в прихожую огромный чемодан, более - менее аккуратно сложил вещи да попытался их нормально укомплектовать, но бросил это дело через пару неудачных по пыток. Обошёл квартиру два раза, зашёл в ванную, постоял там минуту, зачем - то включил воду в раковине, пару раз хлопнул дверцами навесного шкафчика, а потом вышел обратно в коридор, где, привалившись к стене, из последних сил держась, чтобы не упасть, стоял Матвиенко. — Все? — ломающимся голосом спросил мужчина, внимательно оглядывая некогда своего любимого человека. — Все, — ответил Антон, похлопывая себя по карманам, проверяя, все ли он взял. — Почему не сказал? — Сергей проводит ладонью по лицу, не смотря на топчущегося в прихожей парня. — Сереж... не надо, правда, это не могло продолжаться вечно. — Могло! — Матвиенко вскидывается, сверкая глазами. — Пожалуйста, Сереж, во имя памяти всего того, что было, отпусти меня, — Антон почти жалобно смотрит сверху вниз на мужчину. Сергей молчит с минуту, а потом глухо произносит: — Уходи. Через десять секунд дверь квартиры хлопает, а Сережа, съезжая вниз по стене, крепко сжимает в руке то самое кольцо, которое Шастун вложил в его ладонь пару секунд назад, перед тем, как покинуть эту квартиру навсегда.