Милый вампир

Иллюзорный покой длился ещё несколько дней, каждый из которых был похож на предыдущий – наполненный тишиной, прерываемой лишь шёпотом страниц, отдалёнными голосами из города и тяжёлым, сладким дыханием их страсти. Но однажды ночью сон, вернее, его вампирское подобие, принёс Акано видение. Ему снилась пустота. Не тьма, а именно пустота – беззвёздная, безвоздушная, лишённая времени и пространства. И в этой пустоте плавал кристалл. Тот самый, Сердце Тёмного Змея, но не пульсирующий зловещим светом, а мёртвый, потускневший, покрытый паутиной трещин. От него исходил тихий, надрывный звон, похожий на стон разбитого стекла. И этот звон складывался в слово: «Найти». Акано проснулся с этим словом на губах. Комната была погружена в предрассветный мрак, Дэмиан спал рядом, его рука тяжёлым якорем лежала на его талии. Но холодный ужас, незнакомый вампиру, сковал его внутренности. Это был не страх боли или смерти. Это был страх потери. Той хрупкой реальности, что они построили. Он осторожно высвободился из объятий и вышел на балкон. Воздух был холодным и колючим, но он не чувствовал этого. «Найти». Что? Кого? Осколки? Другие артефакты? Или того, кто сможет его уничтожить раз и навсегда? Сильные руки обхватили его сзади, и тёплое, сонное тело прижалось к его спине. — Ты дрожишь, — прошептал Дэмиан, его губы коснулись затылка Акано. — Что случилось? — Сон, — коротко ответил Акано, откидываясь назад, на его грудь. — Кристалл... он не уничтожен. Он зовёт. Дэмиан замер. Его сон как рукой сняло. —Зовёт? Тебя? — Не знаю. Но он жив. Или то, что за ним стоит, — живо. И оно хочет, чтобы его нашли. Они стояли так, глядя на просыпающийся город, окутанный утренним туманом. Угроза, которую они считали нейтрализованной, снова нависла над ними, призрачная, но оттого не менее реальная. — Значит, мы найдём его первыми, — твёрдо сказал Дэмиан. — И на этот раз уничтожим так, чтобы не осталось и пыли. Но прежде чем начать охоту, была ещё одна ночь. Ночь, которую Дэмиан, казалось, решил посвятить тому, чтобы выжечь из Акано самый намёк на холод одиночества. Он вёл его в душ, но на этот раз не для стремительного, яростного соединения у стены. Он усадил его на скамью из тёмного камня и, стоя на коленях, принялся мыть его тело с почти религиозной тщательностью. Тёплая вода струилась по бледной коже, смывая невидимую пыль тревоги. Его руки, намыленные ароматным маслом, скользили по его плечам, спине, груди, животу. Каждое движение было медленным, ритуальным, полным безмолвного обета защиты. — Я не позволю ему забрать тебя, — тихо говорил Дэмиан, его пальцы разминали напряжённые мышцы предплечий Акано. — Ни снам, ни кристаллам, ни самой смерти. Акано сидел с закрытыми глазами, отдаваясь этому служению. Его собственные руки лежали на коленях, ладонями вверх – жест капитуляции и доверия. Когда руки Дэмиана скользнули между его бёдер, он не сопротивлялся, лишь тихо вздохнул, позволив пальцам охотника мягко, но настойчиво войти в него, омывая и подготавливая. — Здесь, — прошептал Дэмиан, его голос сливался с шумом воды. — Здесь ты будешь всегда принадлежать мне. Никаким силам тьмы не вырвать тебя отсюда. Он не довёл дело до кульминации в душе. Вытерев его насухо огромным полотенцем, он подхватил Акано на руки и отнёс обратно в спальню. Уложил на кровать, на свежее бельё, пахнущее солнцем и ветром. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, заливал комнату молочным сиянием. Дэмиан стоял над ним, сбрасывая с себя халат. Его тело, сильное и иссечённое шрамами, казалось, впитывало лунный свет, становясь монументальным, как изваяние древнего бога-воителя. — Сегодня, — сказал он, его голос был ровным и полным неотвратимой решимости, — я буду любить тебя так, как будто это наша последняя ночь на земле. Чтобы, если завтра нам суждено умереть, мы унесли с собой в небытие память о рае. Он начал с его ступней. Его губы касались каждого пальца, каждого изгиба кости, каждой невидимой вмятины на коже. Он поднимался выше, по лодыжкам, икрам, целуя внутреннюю сторону коленей, заставляя Акано вздрагивать и издавать тихие, беспомощные звуки. Это было поклонение. Изучение. Запоминание. Его язык выписывал сложные узоры на внутренней поверхности бёдер, так близко к цели, но не касаясь её, доводя Акано до исступления одним лишь ожиданием. Его руки скользили по его бокам, вверх, к груди, щипая и лаская затвердевшие соски, пока тот не застонал, впиваясь пальцами в простыни. — Дэмиан... пожалуйста... — Проси красивее, — прошептал Дэмиан, его дыхание обжигало кожу у самого основания его возбуждения. — Я... я не могу... — Можешь. Скажи, чего ты хочешь. Акано зажмурился, чувствуя, как жгучий стыд смешивается с всепоглощающим желанием. — Хочу... твоих губ. Твоего языка. Везде. Дэмиан удовлетворил его просьбу, но с дьявольской неторопливостью. Он взял его в рот, но не делал ни одного движения, просто держал, чувствуя, как тот пульсирует у него на языке. Затем он начал двигаться с такой медленной, пронзительной нежностью, что Акано показалось, будто его сжигают заживо. Каждое движение языка, каждое скольжение губ было отдельным, осознанным актом любви. Когда Акано уже был на грани, Дэмиан снова отстранился. Он перевернул его на живот и так же медленно, так же тщательно начал целовать его спину – каждый позвонок, каждую впадину, каждый старый шрам. Его губы останавливались на следe от серебряной стрелы, задерживаясь на нём, словно пытаясь вылечить его силой одной лишь нежности. — Ты так прекрасен, — приговаривал он, его слова были похожи на заклинание. — Вся твоя история написана здесь, на твоей коже. И я благодарен каждой ране, каждому шраму, потому что они привели тебя ко мне. Его руки раздвинули его ягодицы, и он снова принялся целовать, ласкать, готовить его, но теперь уже сзади. Его язык скользил по самой сокровенной, самой стыдной части его тела, заставляя Акано стонать в подушку от переполнявших его чувств. Это была не просто подготовка. Это было осквернение и освящение одновременно. Когда он, наконец, вошёл в него, это было не яростное вторжение, а медленное, неотвратимое заполнение. Он не делал резких движений, просто позволял ему привыкнуть к каждому миллиметру, погружаясь всё глубже, пока их тела не слились воедино полностью. — Открой глаза, — мягко приказал Дэмиан. — Смотри на меня. Акано повиновался. Его алые глаза были затуманены слезами, но он смотрел прямо в серые глаза своего охотника. Дэмиан начал двигаться. Медленно, глубоко, с такой концентрацией, будто пытался впечатать форму своего тела в плоть вампира навсегда. Каждый толчок был клятвой. Каждое движение – обетом. Они не спускали друг с друга глаз. В этом не было борьбы за доминирование, не было ярости или боли. Было только полное, абсолютное слияние. Дэмиан наклонился и прижался лбом к его лбу, их дыхание смешалось. — Я люблю тебя, — говорил он с каждым движением. — Люблю твою тьму. Люблю твой голод. Люблю ту вечность, что ты носишь в себе. Она теперь моя. И моя жизнь... она теперь твоя. Акано не мог ответить. Он мог только чувствовать. Чувствовать, как что-то внутри него, старое и замёрзшее, тает под этим напором нежности и страсти. Он обвил его ногами, притягивая глубже, его руки впились в его спину, не оставляя синяков, а просто держась, как утопающий за единственную соломинку. Их кульминация наступила одновременно. Тихая, глубокая, без взрывных криков, лишь с прерывистыми вздохами и содроганием тел. Дэмиан излился в него с долгим, сдавленным стоном, а Акано кончил между их тел, его семя пачкая кожу охотника, ставя свою, вампирскую, печать на его человеческой плоти. Они не расходились ещё долго. Дэмиан оставался внутри него, прижимая его к себе, их сердца – одно живое, одно метафорическое – бились в унисон. — Завтра, — тихо сказал Дэмиан, уже засыпая, — мы начнём охоту. Акано смотрел в потолок, чувствуя тепло внутри себя и тяжесть тела на себе. Сон о кристалле казался далёким и нереальным. Единственной реальностью было это – тепло, вес, доверие и любовь, странная и уродливая, но сильнее любой магии. Он знал, что охота будет опасной. Что их ждут новые битвы и новые потери. Но впервые за всю свою долгую жизнь он был не один. И это знание было сильнее любого страха. Оно было сильнее самого кристалла. Потому что оно было выковано не в огне битвы, а в тишине этой комнаты, на этой кровати, в сплетении их тел и душ. И это было самое мощное оружие, которое у них было.