У каминной полки

Джейс перегнулся через борт, зачерпнул ладонью ледяной воды, пропустил сквозь пальцы. Помимо мерного рокота мотора и плеска волн, вокруг царила почти мертвая тишина – только вдалеке он улавливал краем уха крики чаек, которые своим вездесущим присутствием не давали окончательно поддаться ощущению, что в мире остался только он один.  В сущности, это не было бы ложью. Скорее, полуправдой. Свинцовое небо нависло низко, будто легло на загривок, забралось сыростью за поднятый ворот куртки, и Джейс поежился, поднял глаза к облакам. Колено заныло; он машинально надавил основанием мокрой ладони чуть ниже коленной чашечки, усиливая боль, чтобы затем ее успокоить – это работало только как временная мера, но постоянное нытье плохо сросшихся костей действовало на нервы, особенно в преддверии дождя. На лицо упали первые капли – или это были брызги от кормы? – и Джейс повернул румпель, разворачивая лодку в сторону берега.  Гладь воды расступалась перед ним, обволакивала волнами бока лодки, что чуть подпрыгивала, но шла по намеченному курсу. Встречный ветер, холодный и колкий, бил в лицо, пока Джейс упорно смотрел в одну точку на горизонте. Берега фьорда поднимались стенами, темные ели теснились одна к одной, словно шептались между собой, пряча черные стволы в низком тумане. Местами скалы срывались прямо в воду — гладкие, холодные, отполированные тысячелетиями. Сверху, где кончался лес, торчали пятна снега, даже в этот сезон не тающие. Глаза слезились. Серость обступала его со всех сторон, где небо сливалось с водной гладью, отражаясь в ней кучевыми облаками, которые все грозились лопнуть и выпустить наружу дождь, но никак не могли разродиться. Джейс надеялся добраться до берега до того, как начнется ливень, но натянул на голову капюшон на всякий случай. Провел пальцами по застегнутой молнии куртки, рефлекторно запустил руку за воротник – заледеневшие на ветру кончики пальцев обожгли шею холодом, но привычное ощущение звеньев цепочки на шее тут же успокоило.  В капюшон задувал ветер, отчего тот постоянно норовил слететь, и Джейс бросил попытки удержать его на месте, сосредоточился на том, чтобы среди монолита елей и сосен не пропустить свой причал. Вот он – небольшой пирс, деревянные мостки. Джейс заглушил мотор за несколько десятков метров, вырулил так, чтобы борт лодки привычно-мягко стукнулся о буйки, зацепил веревку за скобу на причале. Подергал на пробу, проверяя натяжение, чтобы лодку не унесло в залив ненароком – поднимался ветер, и предстоящий шторм сгущался с каждой минутой.  Зашумели кроны деревьев, запела натянутая веревка. Над водой стелился туман, расплывался серым по серому, и Джейс вдруг резко и остро заскучал по солнцу, заскучал по прохладным, но безоблачным летним дням, когда можно было окунать босые ноги в прозрачную воду фьорда и чувствовать, как покалывает кожу от холода.  Облака сгущались, но Джейс не спешил, остался сидеть на борту, глядя на гладь фьорда, где рябь от винта еще расходилась кругами. Несмотря на ветер, расстегнул куртку, но не для того, чтобы замерзнуть еще больше, а чтобы достать из внутреннего кармана плоскую металлическую флягу, нагревшуюся от тела. Откупорив ее, он сделал глоток, еще один – выдержанный односолодовый виски обжег сначала обветренные, покрытые трещинками губы, а затем и глотку. Мнимое тепло сразу расползлось за грудиной.  Лодка качнулась; Джейс закрутил флягу, застегнулся и выбрался на берег, подволакивая больную ногу, которая вконец разнылась. Боль и раздражение на нее поднялись по позвоночнику до загривка, а Джейс протяжно выдохнул и похромал по пригорку в сторону дома.  В камине еще тлели, алея, горячие угли – тот факт, что было проведено электрическое отопление, ничуть не мешал ему топить по-старинке почти каждый день. Джейс подбросил дров, не снимая куртки, потому что несмотря на тепло в доме и теплую верхнюю одежду, все еще было зябко. Подпалил кончик старой газеты зажигалкой, подсунул под дрова, и спустя пару минут перед глазами с новой силой весело заплясало пламя. Садясь на пол перед камином, Джейс не сдержал стона – колено болело, и надо было бы подняться на второй этаж за таблетками, но вместо этого он протянул замерзшие, одеревеневшие руки к огню, едва ли не касаясь кончиками пальцев. На каминную полку смотреть он избегал, вместо этого разглядывая застарелое пятно гари на светлом дереве от первых самостоятельных попыток разжечь огонь.  Снова вытянув флягу из кармана, он отпил еще виски, на этот раз больше, наконец ощутив заветную легкость в голове. К середине фляги он сможет найти в себе силы подняться, снять верхнюю одежду и смахнуть-таки пыль с полки, сможет посмотреть на целый ряд фотографий в разномастных рамках, от которых обычно убегает трусливо, избегая их всеми силами. Невесело хмыкнув, Джейс отсалютовал краешку одной из рамок снизу вверх.  – За тебя, – получилось сипло и низко – он молчал слишком долго, но ему не привыкать. В последнее время Джейс вообще мог молчать сутками, будто неосознанно стремился забыть звук собственного голоса.  Когда за окнами сгустились такие же серые, свинцовые сумерки, а фляга опустела наполовину, тело наконец расслабилось, согретое огнем и виски. Джейс запрокинул голову, посмотрел на ровные ряды бревенчатого потолка. Пора была подниматься и заниматься делами, отведенное самому себе на бездумный перерыв время неумолимо истекало, и он уперся руками в пол, подтянул больную ногу, которую уже не пекло и не кололо, но боль никуда не делась. Она всегда была с ним, не отходила ни на шаг на протяжении последних шести месяцев, иногда затаивалась, но не исчезала полностью.  Джейс бы променял то, что в груди зияло разверстой пропастью, на вторую сломанную ногу. И руки. И хребет. Что угодно, лишь бы эта чернота перестала выедать из него душу день ото дня.  Крепкий алкоголь не дружил с пустым с самого утра желудком, и Джейс покачнулся, ухватившись за пресловутую каминную полку в поисках опоры, зацепил ладонью одну из рамок. Та накренилась и упала плашмя со звуком, который показался Джейсу оглушительным грохотом; жалобно звякнуло стекло, встретившись с деревом. Он замер, глядя на беспомощно оттопыренную подставку, затем протянул руку, замешкался. Сжал кулак, не обращая внимания на дрожащие пальцы, заставил себя поднять пластиковый прямоугольник. Этот был яркого, кричаще-бирюзового цвета, глупого и ни под что в доме неподходящего.  Джейс вспомнил, что сам настоял на покупке именно этой рамки. Ему в тот момент показался забавным и яркий цвет, и реакция Виктора на него – тот приподнял брови вопросительно и одновременно наморщил нос, держа в руках распечатанную тут же на ярмарке фотографию.  Ты уверен? – спросил тогда он, скептически глядя на бирюзовую рамку. Джейс посмотрел на фотографию и кивнул. Розовая сахарная вата, по его мнению, отлично подошла по цвету. Держа рамку в руках, он поднес ее к лицу, прищурился. Рядом с Виктором на фотографии стоял будто чужой человек с его чертами. Стоял и счастливо улыбался, гордо указывая на огромное облако сахарной ваты, которое занимало собой половину кадра, и от которого Виктор очевидно пытался отодвинуться, чтобы не запачкаться. Несмотря на напряженную позу, глаза у него блестели, а на губах дрожала тень улыбки – он все же улыбнулся, но потом, спустя секунду после того, как была сделана фотография, а на глянцевой бумаге навсегда остался с этой полуулыбкой, намеком на нее.  Себя Джейс не узнавал, но уже и не старался. В этом не было смысла в любом случае. Опустив пальцы на стекло, он провел указательным по взъерошенным волосам Виктора, прикрыл глаза. Позволил ядовитой волне вины, что не заставила себя ждать, знакомо омыть внутренности, залиться в ту самую пропасть в груди, наполнить ее до краев и обжечь так, что дыхание перехватило. Аккуратно поставил рамку обратно на полку, коснулся цепочки на шее, ища якоря в реальности, и золото под рукой согрело вмиг озябшую руку, легло уверенно. Джейс вытянул ее из-под воротника; два простых, тоже золотых кольца отозвались тихим звоном, сталкиваясь.  Светлая полоса на безымянном пальце еще не успела потемнеть, выделяясь на фоне мелких шрамов, которыми была усыпана тыльная сторона ладони.  Сжимая кольца в кулаке, Джейс поднес его к губам, коснулся костяшек. Снова позволил боли – не физической, а той, что драла потроха последние полгода – пройти по всему телу, ударить наотмашь, противопоставил ей щедрый глоток виски и покачнулся, сгибаясь пополам.  За окнами громыхнуло, осветило гостиную вспышкой молнии, и Джейс отпустил цепочку, позволив ей безвольно повиснуть, уперся руками в колени, часто задышал.  Взять себя в руки, выровнять дыхание, найти что-то реальное и сказать себе, что он в безопасности. Так было бы правильно, но вместо этого Джейс снова приложился к фляге, разочарованно застонал, когда последние капли виски упали в рот. Теперь не осталось поводов для бессмысленного времяпровождения у камина, и это открывало лазейку для очередного позорного бегства от фотографий.  Их было много, они теснились на каминной полке, и каждая из них била Джейса наотмашь не хуже сильной оплеухи, оставляя горящие отпечатки не на лице, но на душе. Если она у него осталась, в чем Джейс временами сильно сомневался. Фотографии безжалостно отображали застывшие во времени мгновения из той части жизни, когда Джейс еще умел улыбаться: они с Виктором на презентации для инвесторов, где у Виктора на лице читается легкое раздражение, но он старается ради Джейса; их первое совместное путешествие по континенту на машине, день в луна-парке с той пресловутой сахарной ватой, прогулки в парке и кошмарный черный кофе Виктора на фоне сахарной бомбы в стакане Джейса, и еще одна, та, от которой становится хуже всего.  На фотографии они оба в костюмах; у Джейса красный галстук-бабочка и напуганные, но при этом счастливые глаза. Виктор крепко держит его под руку, на локте у него висит трость, и его выражение куда более понятное, чем у Джейса — чистая, незамутненная радость, которая видна в каждой черте точеного лица настолько, что если бы даже тот не улыбался, ее можно было бы почувствовать. Джейс демонстрирует руку тыльной стороной в камеру, на безымянном пальце у него сверкает полоска золота. Точно такая же красуется на пальце у Виктора, ее видно отчетливо на фоне лацкана пиджака Джейса, где покоится тонкая ладонь. Джейс помнил, что Кейт, которая их фотографировала, прослезилась в очередной раз за вечер, и он отдал ей свой платок — поэтому нагрудный карман у него пуст. На фоне буйно цветет гортензия, на которую, как выяснилось, у Виктора была аллергия, но это не помешало ему сказать потом Джейсу на ухо: это лучший день в моей жизни.  Джейс тогда сказал ему то же самое — он и вправду так себя чувствовал, счастье пузырилось за ребрами вместе с шампанским, которое он опрокидывал фужер за фужером, пытаясь притупить нервозность, но руки у него все равно предательски дрожали, и он едва не уронил кольцо перед тем, как надеть его Виктору на палец.  Воспоминание возникло перед глазами быстро и остро, кольнуло безжалостно радостью прошлого, и Джейс снова задохнулся, когда пальцы свело судорогой, а в ушах зазвенело. Нет, только не снова, только не это, только не беспомощная паника, которая сдавливала легкие в кулаках и выбивала любую логику из головы, оставляя вместо нее лишь одну, знакомую до стертой эмали эмоцию: первобытный, иррациональный страх.  Джейс опустил фотографию аккуратно, несмотря на то, что пальцы скручивало, зажмурился. Досчитал до десяти, слыша, как сердце набатом билось в ушах, заставил себя вслух проговорить то, что советовали специалисты: — Я в безопасности. Я здесь, я реален, я дома, я в безопасности… Слезы потекли как-то сами собой, и Джейс не смог их смахнуть — сведенные судорогой пальцы наотрез отказывались отпустить каминную полку, цеплялись за нее изо всех сил, находя в ней якорь, который держал его в реальности. Джейс задрожал, переступил с ноги на ногу и поднял взгляд. Сквозь пелену слез поступили родные черты, которые он смог разглядеть на фотографии: высокие скулы, одна из которых украшена родинкой, изогнутые тонкие губы, которые он так любил целовать, чуть взлохмаченные с правой стороны темные волосы, вечно торчащие на затылке. Иронично изогнутая бровь, лучики-морщинки у глаз, что цветом своим напоминали полуденное солнце.  Словно наяву, в ушах зазвучал до боли знакомый голос, по которому Джейс так отчаянно тосковал: Все хорошо. Все хорошо, Джейс.  Все, мать его, не было хорошо. Уже полгода как.  Но он разжал пальцы, впился ими в волосы вместо гладкой древесины, потянул, сжав. Боль заземлила, вернула в реальность — если болит, то жив, если жив, то может сделать шаг, может шевельнуть головой, может отвести взгляд, чтобы не видеть фотографии, которые резали без ножа наживую, раскраивали плоть фантомно так же, как раскраивали и душу каждый день после той-самой-ночи.  Джейс выдохнул, разжал руки. За пальцы зацепилось несколько волосков, которые он выдернул, пока цеплялся за собственную голову. Стряхнув их, он с нажимом провел по лицу, прижал основания ладоней к сомкнутым векам. В темноте перед глазами раскрывались бензиновые круги, которые он уже видел, и пришлось заставить себя опустить руки, снова заглянуть реальности в лицо.  Маршрут предстоял простой и понятный: до кухни, где стояла ополовиненная бутылка виски, на второй этаж вверх по лестнице, длинный коридор и, наконец, гостевая спальня, в которой он спал последние шесть месяцев. Нужно было всего лишь уговорить себя сделать один шаг.  Шаг случился, затем второй, и вот уже Джейс пил виски прямо из горла, не заботясь ни о фляге, ни тем более о стакане. Крепкий алкоголь жег нутро, но это не шло ни в какое сравнение с болью, которая разъедала потроха с каждой минутой все сильнее. Когда затошнило, Джейс отставил бутылку, тряхнул головой. После такого принимать обширный набор таблеток, которые ему выписали заботливые врачи, не представлялось возможным. Он мог попытаться, конечно — вытряхнуть на ладонь штук тридцать сразу, запить их водкой, которая ждала своего часа в нижнем ящике, и лечь в кровать, но он знал, что с большой вероятностью очнется в луже собственной рвоты и еще большей ненавистью к себе.  У него было много вариантов. Джейс не записывал их, но память заботливо хранила каждый способ в личной, ментальной и невидимой картотеке. Одинокая жизнь в лесу на краю мира располагала к определенному творческому подходу, и Джейс знал, что если решится, его найдут еще не скоро. Возможно, первой тревогу забьет мама, когда он не поднимет трубку в сотый раз, возможно, это будет Кейт, решившая нагрянуть с визитом. Вариантов было много, и каждый из них обладал определенной привлекательностью, но Джейс не позволял себе подобных мыслей. Старался не позволять.  Он уже знал, что алкоголь сделал свое черное дело, приоткрыл ящик Пандоры и выпустил черноту, позволив ей расползтись по душе, знал, что стоит лишь закрыть глаза, растянувшись на кровати, как он снова окажется в машине на темной трассе.  Пережить, продышать, смириться. Оставалось только это, все остальные стадии он давно уже прошел.  Пара десятков ступеней на второй этаж показались по сложности схожими с покорением горной вершины, и Джейс задыхался, пока стягивал клетчатую, заношенную уже рубашку, добравшись наконец до комнаты, которую окрестил своей после всего. Она была меньше их спальни, но он знал, что туда не вернется. Его едва хватило на то, чтобы перенести вещи из шкафа, а не бросить их там.  Две таблетки сильных обезболивающих сизифовыми валунами упали на ладонь, и он проглотил их, не запивая – ком в горле никуда не делся, а слезы уже давно засохли на щеках, но ему было все равно. Раскат грома заставил дернуться, и Джейс протяжно выдохнул, растирая заросшее лицо. Ему бы лечь, попытаться уснуть, подождать хотя бы, пока таблетки начнут действовать и устроят с раздробленными костями ноги временное перемирие, но в груди зудело знакомое желание растравить так и не затянувшуюся рану на душе по новой, запустить туда пальцы, подковырнуть, чтобы пошла воображаемая кровь.  Повреждения на теле зажили – и к черту злосчастную ногу – но душевные так и остались. Джейс бы отдал все, чтобы это было наоборот. Чтобы не было этого сосущего чувства одиночества, что сырым одеялом ложилось на плечи, придавливая к земле и с каждым днем лишая его всех тех частей, которые делали Джейса Джейсом. Но у одиночества была цель, и справлялось оно лучше, чем он сам.  Голова закружилась, и Джейс включил лампу у кровати, подошел к окну. На улице бушевал шторм, нагибая вековые деревья, заставлял их склониться перед ним и беспощадно дробил водную гладь ударами дождевых капель. Джейс помнил, как Виктор одновременно любил и ненавидел такую погоду – на дождь у него всегда болела нога, но тот упрямо выходил на террасу и подолгу смотрел на фьорд, грея руки о чашку чая.  Сейчас Виктор тоже смотрел на фьорд, только по-другому. Вспыхнула молния, осветила отгороженный, ухоженный и усаженный цветами прямоугольник на участке, и Джейс вдруг оказался не в тепле спальни, а на темной дороге посреди леса, освещенной только белым, как молния, светом дальних фар. На пассажирском сиденье тяжело дышал Виктор, держась одной рукой за ручку двери, а другой прижимая к лицу уже изрядно пропитанный кровью из носа платок. Он внимательно следил за дорогой, внимательнее даже, чем сам Джейс, который выжимал из двигателя все, что можно было, не заботясь об ограничении скорости.   – Не спеши, – сказал Виктор неразборчиво из-за платка. – Я не умираю.  Умирал еще недавно, хотел ответить Джейс, но промолчал, только оторвал одну руку от руля и положил на острое колено. Химиотерапия и свежий горный воздух давали свое – Виктору стало намного лучше, и врачи начали давать прогнозы, хотя бы отдаленно похожие на позитивные, вместо обычных нейтрально-мрачных пророчеств – но в тот вечер подскочившее давление сначала потекло у Виктора алыми струйками из носа, а затем, когда тот закашлялся, по бледной ладони расплылось гротескно-алое, непристойное в своей яркости пятно.  Виктор не стал даже препираться, накинул только теплую куртку и проследовал за Джейсом в машину. Так добираться до городской больницы было быстрее, они оба это знали, потому что скорая могла не проехать там, где по лесным дорогам с легкостью пробирался огромный внедорожник, и Джейс вдавил педаль газа, как только они выбрались на автостраду, которая в темноте казалась бесконечной лентой в никуда, окруженной монолитной стеной векового леса.  То, что случилось дальше, Джейс помнил до малейших подробностей, как бы ни старался забыть – сбоку что-то мелькнуло, вскрикнул Виктор, предупреждая, и Джейс рефлекторно вывернул руль, успев увидеть в страхе застывшую прямо перед бампером олениху с красивым белым “галстуком” на груди и большими, поднятыми ушами.  Мир слился в карусель, сплелся узорами калейдоскопа из битого стекла. Джейс услышал визг шин, которые все пытались зацепиться за дорогу из последних сил, но машину понесло – подвела высокая скорость. Внедорожник дернулся вбок, ударился о металлическое ограждение, которое едва ли оказало сопротивление, когда металл порвался, как бумага. А затем Джейс ощутил под колесами пустоту. Свет фар отчаянно прорезал ночной воздух, осветил заросший обрыв, и — Удар о склон, первый переворот, стон гнущегося кузова и чей-то крик, в котором Джейс позже узнал свой голос. Второй удар, правым боком, третий крышей, перед глазами поплыло, мир снова распался на отдельные кадры, как в старых фильмах, перевернулся в хаосе стеклянных осколков, разлетающихся подушек безопасности. Каждое вращение сминало кузов, как жестянку, смещало сиденья, гнуло огромный внедорожник с такой легкостью, будто тот был сделан из бумаги. Когда нос машины принял на себя первый удар, Джейс окончательно потерял связь с реальностью, а хруст костей заглушил треск металла – боль обожгла огнем, он закричал было, но тут же надсадно закашлялся, когда грудь сдавило ремнем.  В голове билось: Виктор, Виктор, Виктор, только будь в порядке, Виктор… Тишина наступило резко; Джейс сначала не понял, что они остановились – покореженная машина застыла на крыше, и ремень жестко впивался в грудь. По лицу текло горячее и липкое, Джейс сплюнул кровь, затравленно позвал: – Виктор? Виктор, ты меня слышишь?  Тихо. Свет чудом уцелевших фар бил прямо в овраг, выхватывая мокрую траву и клочья тумана. Зрение все не фокусировалось, голова болела, и Джейс вслепую зашарил руками вокруг себя, пытаясь отстегнуться. Мокрые пальцы соскальзывали, он задыхался, не в состоянии вдохнуть из-за ремня. Кадры менялись, только теперь шевелился он, а не мир вокруг: темные стволы деревьев, обломки бампера впереди, уцелевший экран на панели, который показывал, что время близилось к полуночи. Замерев, Джейс перевел взгляд ниже, на свои ноги, и его едва не вывернуло от вида белой, отчетливо видной даже в темноте кости, что торчала из левой голени. Желудок бы скакнул к горлу, но он уже был там, и отстегнуться означало бы падение на крышу машины.  Виктор.  Нога, внедорожник, авария – все резко стало несущественным. Изогнувшись, Джейс медленно повернул голову, открыл рот, не обратив внимания на кровь, что потекла по щеке к переносице и на лоб. Вместо слов вышел тихий, жалкий хрип.  – Виктор… Виктор не отвечал. Тело его держалось лишь на ремне безопасности, тонкие руки безвольно свисали, запястья покоились на крыше. Джейс зашарил вокруг себя, наконец нашел кнопку, которая отпустила ремень – мир перевернулся опять, встал на свое место, когда он упал, застонав. Но времени не было, Джейс дрожащими руками обхватил лицо Виктора, провел большими пальцами по скулам и позвал еще раз, еще сотню раз, повторяя имя снова и снова.  Виктор не отвечал. И не дышал тоже. Широко раскрытые глаза его казались черными в этой темноте, и расширенные зрачки выглядели поплавками на фоне бездонных провалов, в которых Джейс тонул. Он звал Виктора и дальше, пока набирал скорую, не попадая по кнопкам на разбитом экране телефона, звал, пока не приехали медики и спасатели, а лес не осветился красно-синими огнями мигалок, звал, пока его укладывали на каталку и заталкивали в карету скорой помощи. Потом закричал на медиков, рванул перетянутые поперек груди ремни – как они могли забрать его и оставить Виктора, Виктору помощь нужнее, ему надо попасть в больницу, ведь у него рак легких, и был шанс на ремиссию, но олениха… В руку воткнулась игла.  Джейса отпустили домой спустя неделю. Помимо всего прочего, из вещей у него была с собой аккуратная, ничем не примечательная урна, в которой покоился прах самого дорогого ему человека, и чужое обручальное кольцо, точная копия его собственного. И костыли, которые спустя два месяца сменились скобой и фиксатором на выбитом колене.  Могилу он вырыл сам, как только смог удержаться на ногах без поддержки костылей. Копал сначала лопатой, а потом и руками, разгребая рыхлую, влажную землю. Это выдавливало из головы все мысли, которые сначала роились потоком, захлестывая сознание, а потом вдруг осели разом, оставив за собой четкое и чистое осознание.  Это моя вина.  Моя. Вина. Отшатнувшись от окна, Джейс рывком закрыл штору и упал на кровать, услышал, как заскрипели потревоженные пружины. Полгода уже как, полгода как он жил без не то что половины себя – смерть Виктора унесла все то хорошее, что было в нем, оставив жалкий остов из плоти и костей, который влачил не менее жалкое существование. Все вокруг говорили о том, что нужно уметь отпускать ушедших, но как отпустить, если Джейс убил Виктора своими руками? Это была его вина, и он носил ее на плечах подобно тяжелой мантии, чувствуя, как та неумолимо сталкивает его в пучину.  Ночь прошла без сна, а утром он первым делом снова налил себе виски. Посмотрел на залив – вода успокоилась, и ничто не указывало на то, что ночью фьорд стонал под порывами бушующего шторма. Джейса ждала его привычная, отработанная за эти месяцы рутина: привести в порядок могилу, после нее пройти по участку, наколоть дров и заправить мотор в лодке, снова выплыть на середину залива. Порыбачить или бесцельно намотать несколько кругов, не выплывая в открытое море, вернуться домой, прибраться. Возможно, поработать – точнее, открыть ноутбук, увидеть количество накопившихся писем в почтовом ящике и трусливо закрыть, избегая внешнего мира. Эти простые действия помогали ему осознать, что он все еще жив, забивали руки и голову, отвлекали. Джейс знал, что он живет в пузыре, знал, что Виктор не был бы доволен – тот раз за разом повторял ему, что в случае, если рак победит, Джейс просто обязан жить дальше, и не за них двоих, а просто жить. Джейс в ответ целовал ему руки и убеждал, что победит Виктор.  Наполовину, он день за днем выполнял свое обещание жить дальше – о качестве этой псевдожизни разговора не было. Выть, надрывая голосовые связки, как он выл о своем одиночестве раньше, желания тоже не было. Джейс существовал в тишине, которая нарушалась лишь звуками леса да плеском воды.  Потянулась дождливая, промозглая осень, легла снегом на еловые ветви холодная, колючая зима. Джейс упорно выплывал в залив, не позволяя себе думать о том, что временами надеется насмерть замерзнуть и не вернуться, поэтому возвращался в пустой, пусть и теплый, дом. Прошло Рождество, оживился телефон, то и дело разражаясь громкими трелями, посыпались поздравления и вежливые, осторожные вопросы.  Как ты? Держишься? Уже много времени прошло, может, выберешься в город?  Надо бы встретиться, какие у тебя планы? Джейс отвечал вежливо и прохладно, испытывая уже почти забытую эмоцию – он злился, злился глупо и не на людей, а на то, что над ним тряслись, будто он фарфоровая фигурка и может разбиться, стоит только не так тронуть. Разбился он почти год назад. Буквально и фигурально.  Виктор смотрел с фотографий на каминной полке будто бы понимающе, и приподнимал бровь в знакомой манере, как бы спрашивая его тоже. О чем, Джейс не мог понять. Не смог бы, даже если захотел, потому что Виктор умер, а фотографии были всего лишь клочками глянцевой бумаги, которые не могли уместить весь его яркий, гениальный ум, его острый язык и многогранную, так и не сломленную личность. Виктор всегда был сильнее, Джейс знал. И сейчас он отдавал себе отчет в том, что придумывает несуществующие вещи своим воспаленным разумом, чтобы только не сойти с ума окончательно в добровольном отшельничестве.  В ночь, когда старый год сменялся новым, Джейс сбрил бороду. Взглянул на себя по-новому, усмехнулся невесело. Все еще другой человек, совсем не тот, что на фотографиях. Сидя у камина, он смотрел на огонь, а мыслями все возвращался к тому, каким он был, и приходил к одному лишь выводу: та его версия разбилась насмерть вместе с Виктором, осталась лежать безвольной, изломанной оболочкой на дне оврага в покореженной грудой металла, в которую превратился внедорожник.  Такая любовь, которой он любил Виктора, не должна существовать. Нельзя так, нельзя отдавать свое сердце другому человеку настолько, что от тебя самого остается только остов, обглоданный этой любовью до белизны костей, и все же она существовала, и Джейс бы умер с радостью, если бы ему предложили пожертвовать жизнью ради того, чтобы испытать ее снова.  В отблесках пламени два золотых кольца на цепочке, которую он снял и держал в руке, обернув вокруг ладони, сверкали тем же цветом, который он видел каждый день в глазах Виктора.  Джейс посмотрел на часы ровно в тот момент, когда секундная стрелка прошла число “двенадцать”, и ознаменовала начало нового года – начало его первого года без Виктора.  Он не знал, как жить, и все же продолжал это существование изо дня в день. Подняв стакан с крепким алкоголем, Джейс посмотрел на фотографию с их свадьбы. Остатки сердца кольнуло болью.  – За тебя, – тихо сказал он, и выдохнул, когда что-то в доме заскрипело, будто отвечая.