mamihlapinatapai

Утром прошел дождь. Казалось, ливневая стена окончательно смоет деревушку, располагающуюся в низине холмистой местности. Это была сплошная территория полей, засеянных зернистыми культурами: кукурузой, гречихой, овсом, рожью, рисом, горохом. Бобы росли плохо, не каждый год, но и они просили урожай. Луноликий миловал: дождь принес угрозу, но лишь орошил земли и оставил после себя сногсшибающий аромат утренней прохлады и свежести. Сону было не усидеть дома: он уже предвкушал, как будет лежать в тени высоких деревьев, поедая кончик сухой веточки, наслаждаясь ароматом сухой и теплой травы, и наблюдать за бликами солнца на капельках росы, стекающей по нитям паутины, и дышать-дышать-дышать…

Матушка покачала головой, но ничего не сказала. Она у него была на редкость добродушная и понимающая женщина, и все местные уважали ее и чествовали даже несмотря на то, что она считалась чужой. Чужой запах, чужой неместный альфа, — и все равно, что Сону отца своего никогда не знал, не видел. Мама всегда находила способ ловко уйти от вопросов, где он и как так случилось, что ей пришлось бежать с практически новорожденным волчонком в зубах, пытаясь найти кров и крохи еды, прямо посреди самой холодной зимы на памяти старцев-долгожителей. Но, в общем и целом, не нужно обладать высоким интеллектом, чтобы понять, что произошло: не во всех деревнях царит такой мир и порядок, как у них здесь. Сону казалось, что они молятся правильным богам. Либо же это был результат грамотного управления вожака Пака. Паки… Сону тихонько вздохнул, всматриваясь в старенькое зеркальце в красивой медной оправе с орнаментом. Поправил вечно вьющиеся у кончиков темные пряди шелковых волос, улыбаясь самому себе. Ему казалось, что он выглядит хорошеньким, когда улыбается. В этом году жарким летом ему исполняется восемнадцать, а это значит, что луноликий должен одарить его течкой к ближайшей жатве, которая наступит в начале плодородного сентября. Его тело уже заметно округлилось, особенно в районе бедер, и некоторые альфы невольно принюхивались, когда он проходил мимо. Омега скользнул тонкими красивыми пальцами по плечам, очерчивая ими контуры широких ключиц, а затем опустился на грудь и тихонько — сквозь ткань хлопковой рубашки — сжал собственные соски, жмурясь от внезапных ощущений. Обычно юные омежки стыдятся изучать свои тела, но Сону уже вдоволь экспериментировал с ним… он теперь знал, куда нужно нажать или прикоснуться, чтобы было очень хорошо, обо что потереться, но больше всего ему нравилось ночью под кроватью скользить пальцами по краям дырочки, щекоча нежные стеночки. О, это было незабываемо! Конечно, смазки было ничтожно мало, ведь первая течка еще не наступила, но он ждал этого момента с особым благоговением. Вот только… Что ему эта жатва, если всерьез никто не нравился? Ну или… почти… Сону, покраснев, хлопнул кулачком по деревянной поверхности стола. Не до него сейчас! Ишь чего удумал, в мысли лезть! Он надул щеки, отчего стал выглядеть еще более умилительно, и, клюнув напоследок матери в щеку, хлопнул дверцей калитки. — Будь осторожен! — кричала она ему вслед, поднимаясь с места и отряхивая грязные коленки — засаживала ростки растений и необходимые для выживания холодной зимой травы. Сону ее уже не слышал. Высунув язык от продолжительного бега и тяжело дыша, он мчался по холмистым равнинам в сторону лесной чащи: там ему нравилось больше всего проводить время, охотясь на диких уток, наслаждаясь соловьиными пениями и осознавая, что все вокруг — живое, настоящее, и оно так близко, совсем рядом. Вокруг него. Ему нравилось ощущение жизни в моменте. Матушка всегда говорила, что теплое лето нужно ловить в банку, будто сверчков, а в морозы открывать и наслаждаться приятными воспоминаниями… матушка у него все же очень мудрая омега. Недаром знахарка стала. Сону не перестает удивляться, сколько всего она знает, вроде бы каждый день они вместе сушат травы, заготавливают горькие мазы, отвары разные, копаются в земле, а все равно не бывает и дня, чтобы он что-то новое от нее не узнал. Он пересек узкий ручеек, громко журчащий после недавнего дождя, и оказался в смешанной лесной чаще. Слегка повел носом: запахи здесь стояли густые, плотные. Жаркое полуденное майское солнце пробивалось сквозь кроны лишь редкими золотыми стрелами, оставляя большую часть леса в прохладной полутени. Деревья — могучие дубы, стройные пятнистые березки, задумчиво склоняющиеся к земле ели — стояли плотной стеной. Их ветви сплетались между собой наверху, создавая естественный свод, под которым чувствовалась особая тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шорохом листвы под лапами у небольшого серого волка. Сону с радостью заметил яркие пятна первоцветов: нежные ландыши, скромные фиалки, солнечные лютики. Он всей душой любил этот лес… Внезапно чуткое ухо уловило треск ветки, — это шустрый заяц пушистыми лапками дернулся в сторону. Янтарные глаза загорелись огоньком предвкушения, лапы взмыли в воздух. Тут нельзя торопиться… охота — слишком древний навык, на уровне инстинктов. Он тихонько проскользнул меж деревьев, сосредотачиваясь на колебаниях воздуха. Заяц тоже не дурак — кружит то тут, то там, путает следы, пытается заманить в ловушку, но омега знает, что тот быстр, но не бесконечно вынослив. А волк умеет ждать. Сону меняет тактику: теперь он не гнался за добычей, а вел ее. Плавно обогнул поляну, зашел с подветренной стороны, где его запах не сможет достигнуть чуткого заячьего носа. Шаги его бесшумны. Заяц снова настороженно замер, поджимая свой очаровательной носик. Омега уже с удовольствием порыкивал, предвкушая маленькое пушистое тельце в его зубах. Вот это обрадуется господин Ли, старый охотник! Охота ведь вовсе не омежьим считалось делом, но Сону с щенячьего возраста бегал по этому лесу и вполне преуспел в охоте за мелкими животными. Однажды он даже смог нагнать и прокусить шею косуле! В тот день он вернулся домой в суморочье, волоча тяжелое тело по земле, а после получил больнючую оплеуху от матери. Та вся испереживалась в ожидании, пока сын вернется, успела накричать и обругать дежурную охрану и навернула несколько кругов по деревне, прекрасно зная, в общем-то, что его там нет. И все же Сону еще очень долго вспоминал ощущение превосходства, ведь после того случая Пак Сонхун смотрел на него уже не так, как прежде. Пак Сонхун… сын вожака… чертовски красивый, сильный, а в форме волка совершенный, могучий, огромный. Иногда (признаться в этом сложно даже самому себе) по ночам он представлял, как тот прижимается к нему со спины, обнимает его своими мускулистыми длинными руками и тычется в шею, пытаясь найти источник ароматного запаха омеги. От таких мыслей ему всегда становилось до того душно, что приходилось босыми ступнями бежать к окну в попытках освежить лицо прохладным ночным ветром. На подобных мыслях он поймал себя в начале прошлого года, до той поры сын вожака не представлял для него абсолютно никакого интереса. Как может интересовать человек, который всю жизнь положил на то, чтобы обложить тебя всевозможными смешками и издевками? Сонхун, еще будучи невероятно смешным, до нелепия нескладным угольным волчонком, насмехался над неловким маленьким омежкой. Сону считал себя выше этого и считал, что отвечать на всевозможные провокации будет банальным проявлением тупости. «Эти альфы такие глупые!» — морщил он нос, рассказывая маме, а та лишь загадочно улыбалась, растирая ему спинку душистым мылом. В ту зиму, когда мать донесла его до их нынешнего жилища, та от стресса и переохлаждения потеряло молоко, а сам Сону серьезно переболел, из-за чего вплоть до десяти лет оставался крайне слабым и немощным. Он последний в деревне из волчат его возраста перевоплотился в человека, крайне мало ел и был такой худючий, что, казалось, его сможет сбить с ног даже легкое дуновение ветра. Пока другие волчата резвились в озере, гонялись за мячами, играли в догонялки и лазали по деревьям, он понуро сидел дома, а когда выходил, постоянно попадал под прицел зоркого глаза Сонхуна, который не упускал возможности заметить его неловкость. Тот вечно подшучивал под ним, когда тот спотыкался, оставлял еду, пытался охотиться за птицами, и всегда — абсолютно всегда — после того, как это замечал альфа, у него ничего не получалось. Однажды матушка взяла его с собой в маленькое путешествие до горного хребта, у подножия которого росли подснежники и медуница, из которых та готовила особенные отвары для лечения самых больных волчат. Они должны были вернуться через несколько дней, но в итоге задержались на целую неделю: волчонок плакал и не хотел уходить, прыгая в снегу и фырча влажным носом. Он наконец-то дал себе волю побегать за пушистыми рыжими белками и погонять глупеньких горных козлят. По дороге домой он оббежал все прилегающие поля и дорожки, надышался разными ароматами и даже поплавал в чистейшем озере, про которое раньше совершенно ничего не знал. Мама ровно улыбалась и позволяла ему все, ведь до недавнего времени ее волчок не проявлял особого внимания к лесу и прогулкам. Они вместе охотились на зайцев, мама учила его концентрироваться, путать следы, слушать внутреннего омегу и быстро обращаться. Сону узнавал многое о травах, растениях, орехах и ягодах, впитывал все с интересом неподдельным, учился распознавать запахи съедобного и несъедобного, объедался всевозможным и домой вернулся сухенький, поджарый и румяный. Конечно, с тех пор он почувствовал себя гораздо увереннее и теперь позволял себе в ответ подшучивать над сыном вожака, несмотря на то, что матушка за это частенько тягала его за ухо. Она-то, понятное дело, наверняка чувствовала неудобства перед его отцом, гостеприимно приютившим ее и ее чадо. Но Сону ничего не мог поделать: нескладный угловатый волк и его глуповатые подколы — все это теперь было ему по зубам. Ему нравилось, как Сонхун злится и по-детски рычит на него, а потом беспомощно порыкивает, когда понимает, что это не действует. С тех поры много воды утекло, и вся деревня понимала, что сын вожака и сын знахарки друг друга, мягко говоря, не жалуют… но Сонхун рос, и рос очень красиво и грамотно. Его нескладность принимала новые обороты, мускулатура росла, тяжелый мускусный аромат пробивался сквозь железы, а после того, как альфа принял свой первый гон, вообще менялся не по дням, а по часам. Сону бы может и не обратил бы на это никакого внимания, если бы не представленный случай. Однажды он ходил к колодцу, набрать воды для купания, — обычно это делали альфы, таскали воду к общим баням, но у важного члена стаи — лекаря — имелась собственная маленькая банька за избой, и омега старался самостоятельно делать тяжелую работу: колол дрова, топил, а потом чистил печку и пол. Обычно ему помогал сын охотника, Хисын, с которым у него давно сложились доверительные отношения. Ли рано лишился папы и к маленькому скулящему волчонку-омеге отнесся с неожиданным теплом и ответственностью. Сону помогал дому Ли: подметал дом и двор, готовил вкусные прохладительные морсы, нарезал и отваривал грибы, оставлял в глиняных горшочках, накрытых полотенчиками, ароматное жаркое, а сам Хисын делал в ответ подобную работу для дома Ким. Некоторое время Сону думалось, что это все некий элемент игры, ухаживания, что Хисын просто пытается показать, что он отличный альфа и сможет стать хорошим мужем, проявляя подобное внимание, но нет. Его заинтересованность в другом омеге была очевидна, и Сону пытался грамотно отстраниться, чтобы тот не подумал ненароком, что Хи за ним ухаживает. Омеги ведь намного наблюдательнее альф, а про них и так слухи всякие гуляют по деревне. Словом, он старался демонстрировать, что вырос и помощь ему более не нужна. Дотащить два ведра на плечах до дома? Вообще без проблем! Он не привык жаловаться и просить помощи; у каждого в деревне была своя задача, задача же Сону была не путаться под ногами. В какой-то момент он неудачно поставил ногу и тут же зашипел, чувствуя растяжение мышц. Эти два ведра в тот момент бы вылились прямо него, наверное, если бы не оказавшийся поблизости Сонхун, ухвативший одной рукой коромысло так, словно оно ничего не весило, а другой — талию сжавшегося омеги. В последнее время они редко пересекались. После окончательного становления альфой Сонхун все время пропадал на тренировках с отцом, перенимая его у него бразды правления стаей, брал уроки у охотника Ли. Иногда омега гулял вечером, наслаждаясь родными ароматами, и видел, как тот в суморочье возвращается домой, едва волоча ноги. Всем было очевидно, что половозрелый готовый альфа этой же осенью во время жатвы нагнет омегу и вернется, демонстрируя всем сочный укус на шее последнего, но нет. Возможно, его отец решил, что тот не готов, а возможно так решил он сам. Но девятнадцатилетний альфа той осенью парой не обзавелся. — Ким! — неожиданно зло рыкнул он от него. — Ты когда-нибудь научишься думать головой? — П-прости… — промямлил омега, чувствуя непонятный жар на месте хвата пальцами его кожи. Запах пробудившегося сильного альфы, мускусный, тяжелый, будто воздух перед грозой, достиг его легких, и что-то внутри отозвалось, потянулось навстречу, вызывая мурашки по всему телу и характерный прилив крови к нижней части живота. Это произошло слишком быстро, чтобы Сону смог осознать эти ощущения, он испугался неожиданной реакции своего тела на того, кого не так давно считал зазнавшимся юнцом. — Тц, — сердито отозвался альфа, отпуская, наконец, парня из рук и замечая мимолетное искривление на его лице, — что с ногой? Подвернул? — Все со мной нормально, — вспыхнул омега, надув щеки, как делал всегда, когда пытался скрыть эмоции, — может быть слега растя-а-ой! Сонхун! Поставь меня на место! Я тяжелый! Я сам дойду! — Просто держись крепче, — все так же недовольно закатил глаза альфа, — и не возникай. Тогда Сонхун пронес его через всю деревню на своих руках, ни на секунду не отвлекшись, чтобы передохнуть, с таким отстраненным выражением лица, словно нес не давний сосуд для собственных насмешек и утех, а мешок с картошкой. Сам же Сону не мог найти себе место от смущения и неловкости, — на них смотрели многие, кто-то с непониманием, кто-то с завистью, — и в итоге просто уткнулся ему в плечо, чувствуя поясницей и коленями мощные руки, спокойное сердцебиение и уверенное дыхание. Он все думал, заметит ли альфа его собственное сбитое с ритма сердце и частые попытки дышать ртом? Если Сонхун и заметил, то вида не подал. Просто внес его в избу, словно драгоценного супруга, прямо в руки растерянной матушки, а затем убег и вернулся в волчьей форме с коромыслом в зубах. Дотащил в пасти и даже не рыкнул. С тех пор матушка слишком часто прятала хитрые улыбки, а сам Сону отметил, что засматривается на альфу в те редкие моменты, когда он занят работой в деревне, после — думает о нем, представляет его уверенную дерзкую ухмылку, крепкое тело, а в довершение всего начал воображать слишком развратные вещи, чтобы не осознать масштаб своих чувств. Это его так разозлило, что он еще месяц подавлял любые мысли о Сонхуне. Уж кто-кто, но точно не чертов Пак Сонхун завладеет его сердцем! И уж тем более… в этом году тот точно завалит омегу на осенней жатве. Это было ясно как бел день; альфа строил дом для собственной семьи, и юные омежки совершали постоянные набеги на соседние кусты посмотреть, как оголенный альфа забивает доски мощными руками со вздувшимися на них венами, и конечно преподнести стаканы с холодным молоком. Сону на это реагировал остро — отмахивался, мол, мне не интересны эти ваши «отношения», а у самого сердечко под тонкой кожей на наливающейся груди замирало. От растерянности и непринятия — ни своих собственных чувств, ни ожидаемых событий, ни глупых-глупых надежд. Перед жатвой он не мог найти себе место и тихонько про себя думал — а что, если луноликий пожалеет его бедное сердце и одарит его течкой на год раньше? Но то были пустые надежды, всему свое время, и его еще не пришло. Многие омеги уже поглаживали ладошки от предвкушения встречи с альфой в густом лесу, шили свои лучшие брачные наряды, а некоторые даже объявляли себя «омегой будущего вожака», но… Пак Сонхун даже не собирался участвовать. И в готовый отстроенный к зиме дом въехал в совершенном одиночестве. Той же зимой один отчаявшийся, до одури влюбленный в него омега решился спросить альфу напрямую, почему тот не участвует. На что тот скучающим взглядом обвел точеную фигурку парня и сообщил, что «его интересует только охота и рыбалка». Конечно, эти слова произвели фурор. Двадцатилетний крепкий парень, доминантный альфа, — не собирается жениться?.. Любой здоровый альфа его возраста не может противостоять течному запаху любого омеги, но тот, казалось, отлично держится и без хрупкого тела под собой и без метки. Сону решил, что Сонхун — просто одиночка, а значит имеет право на личные границы. Да и его чувства словно обрели другую плоскость — улеглись, стабилизировались, почти «одомашнились»… лишь иногда вспыхивали огнем, когда омега представлял, как тот кусает его, мажет аппетитными губами по его шее, по лицу, опускается ниже. Этого хватило, чтобы так и не смирившийся с ними разум продолжил их отрицать. К тому же, они почти не виделись. Альфа все свободное время проводил, разъезжая с отцом по соседним деревням, знакомясь с другими альфами и вожаками, собирая единомышленников и друзей. Иногда ему казалось, что вот — альфа ступит на родную землю, а вместе с ним — какой-нибудь чужой омега, которого тот найдет в соседней деревушке, но тот не изменял себе. Сам же Сону ударился в дело своей матери и дням и ночами сидел за книжками, сушил травы, выписывал собственные лекарственные рецепты и мог по несколько суток не возвращаться домой в поисках некоторых корнеплодов и особенно редких растений. К тому же, матушка стала его брать с собой на осмотры и «операции». Последняя зима оказалась на редкость хитрой и опасной: легкие холода сменялись теплыми ветрами и утончением ледяной корки на реках, а затем — мощными морозами, пробирающими до самых костей. Это подкосило многих неокрепших волчат, потому дел было много: выстирать влажные полотенца, высушить, подготовить новые отвары, разлить по баночкам. Вместе с количеством работы росло и уважение народа к омеге. Тот теперь не казался глуповатым и дерзким сынишкой знахарки, его и самого благодарили, кланялись ему и охотно звали в гости в сводное время. Сону нравилось, что у него есть дело, которое у него получается. Нравились растения, природа, деревья вокруг — и что они все друг другу равноценно помогали. Казалось, в деревне настали тихие, спокойные времена. Вчера омега знатно поработал до самой ночи, очищая и промывая от листьев найденные до этого сморчки, строчки и вешенки, с которыми обещался приготовить ароматную картошечку вечером, потому сегодня матушка отпустила его просто отдохнуть, погулять, порезвиться, пока сама готовится к «сезону рожениц». В это время она практически не бывала дома, пропадая в избах ощетинившихся во время жатвы волков. Сону чертыхнулся про себя. Заяц дернулся с места, замечая врага. Сону погнался за ним, уже не скрывая своего нахождения. Чертово животное нырнуло в заросли, петляло, омега держался рядом и вдруг — заметил еще одну тень меж деревьев. Повел носом: тяжелый аромат слышится даже издалека. Наверняка альфа, охотник, они как раз в это время обычно выходят размять лапы в поисках кого-нибудь вкусненького. Сону забавно шмыгнул носом и вдруг ускорился, уж он не проиграет какому-то глупому альфе. Он ему покажет! Тень меж деревьев тоже ускорилась, Сону почти видел острые желтые глаза, глядящие ему в затылок. «Это мой заяц!» — порыкивал он про себя и сделал еще один резкий рывок. Заяц загнанно дышал, омега почти физически чувствовал, что тот истощен, и вдруг! — тот нырнул сквозь густые заросли колючего шиповника, заставляя омегу резко проехаться лапами по земле, останавливаясь в миллиметре от острых веток. «Черт» — едва не проскулил он. Он так долго выслеживал этого зайца! Он уже почти видел добрую отеческую улыбку на лице старика Ли и теплые поглаживающие мозолистые ладони у себя на макушке. Сколько бы не прошло лет, а одобрение ему было жизненно важно и необходимо изо дня в день. Это все этот альфа! Кто бы он ни был! С чего вообще он решил, что имеет право прерывать чужую охоту?! Кстати, где он? Омега покружился на месте, пытаясь увидеть силуэт, тень, хоть что-то напоминающее о чужом присутствии. Лапы взрыхлили землю под собой, уши навострились. Но ничего не напоминало о том, что кто-то гнался за ним буквально несколько минут назад. Сону потоптался по округе, обнюхивая листву под собой. Легкий, ненавязчивый аромат чувствовался где-то неподалеку… где же… где? И тут он сорвался с места, ощущая мускусную поволоку в юго-западном направлении. Странно, разве они не пришли оттуда? Альфа погнался и, упустив добычу, побежал домой зализывать чувство обиды? Но, мучимый жаждой мести, омега не придал этим мыслям значения, все его естество было сконцентрировано лишь на том, чтобы выследить гребанного повесу. Нырнул между низкими ветвями поваленного грозой дерева, нюхнул листву и… остановился. Ничего. Ни следа. Он еще покружился, побегал вокруг, но так ничего и не обнаружил. Тяжело вздохнув, Сону обратился в человека. Похуй. От обиды и растерянности он опять надул щеки и теперь насуплено шагал в сторону небольшой полянки — крошечного островка света в зеленом полумраке, — где любил проводить время, благо заяц привел его почти к ней. Это было единственное место поблизости, которое полностью заливалось теплом, будто спрятанное от посторонних глаз. Солнце, пробиваясь сквозь кружевную завесу листвы, щедро одаривало его лучами, превращая в живое полотно из золота и изумруда. Омега пригнул высокие ветви и тут же от удовольствия зажмурил глаза: он порядком замерз бегать в низине, а здесь царила настоящая послеобеденная жара. Высокая трава колыхалась под легким ветерком, ее тонкие упругие стебли тянулись к небу, а в глубине этой травяной чащи то тут, то там вспыхивали яркие пятна полевых цветов, которые омега так любил: пушистых шариков одуванчиков, нежно-белых ромашек, ярко-желтых лютиков… Вздохнув нагретый воздух полной грудью, омега уже было собирался растянуться в травке, посапывая на голодный желудок, как… оказался прибитый к земле. Сону почти не понял, что произошло. Вот он стоит с закрытыми глазами, подставляя румяное после продолжительного бега лицо солнышку, и вот — прижимается лицом к траве, а над ним нависает большая крупная тень. От страха у него едва не остановилось сердце; он заскреб ноготками по сухим зарослям, поскуливая. Тяжелая увесистая лапа легла ему на затылок, утыкая лицом в землю, заставляя прекратить. Это было так унизительно, но омега не успел это осознать, потому что от страха не мог даже пошевелиться: крупный волк над ним сердито рычал над его шеей — и вдруг наклонился прямо к запаховой железе. Утробно рыкнул, заставляя опять жалобно заскулить. Сону успел перемолиться всем богам и луноликому, который сейчас скрывался тенью за солнечным диском, как вдруг острые когти на его затылке обернулись широкой мужской ладонью, а в следующую секунду его дернули и с силой перевернули. Омега успел только вскрикнуть и испуганно округлить глаза… чтобы в следующую секунду ошарашенно воскликнуть: — Пак Сонхун?! Сонхун улыбался. Уж чего-чего, а улыбки на его лице Сону не видел уже очень давно. — Ты такой забавный, когда ссышься в штанишки. — И вовсе я не… да я… да ты… Ты что, совсем сбрендил?! В горле образовался и застрял целый комок из невысказанных эмоций. Дикий первобытный страх, еще минуту назад окольцовывающий его внутренности, потихоньку отступал, навстречу ему возвращались злость, обида, стыд, а теперь — еще и невиданная ранняя агрессия. А Сонхун все глядел своими насмешливыми глазами и лыбу давил. Омега резко подорвался, чтобы влепить альфе мощную оплеуху, но тот нажал ему на плечи, заставляя улечься обратно и нависая опять плотной тенью. Тогда Сону зашевелил ногами, но и это не помогло: альфа резво развел его правую ногу и зажал коленом левую. — Чт… Сону вспыхнул. Сонхун же практически нагнул его здесь, на поляне. В такой позе ведь альфа делает омегу своим. А теперь и вовсе держит в максимально открытой, компрометирующей позе. От осознания произошедшего у него загорелись щеки, забилось сердце, а феромоны альфы начинали потихоньку давить на него, заставляя терять остатки сил. — Ты чч-то делаешь? — промямлил омега, как тогда, когда Сонхун перехватил у него ведра. Только в этот раз он далеко не сердитый. Скорее… игривый… заинтересованный… был бы волком, наверняка бы сейчас вилял хвостом. — Преподаю тебе урок, — игриво повел бровями альфа, наклоняясь к донельзя смущенному омеге, — с трудом могу представить, как ты тогда поймал косулю, если даже зайца поймать не в силах. Сону казалось, что еще немного, и он пойдет пятнами от злости и смущения. — Это ты мне за мной следил?! — Конечно. Неужели матушка тебя не научила, как охотиться с другими волками? Наблюдать за тобой довольно забавно. А когда упустил добычу, был такой, — альфа прищурился, — милый. Сердце забилось в груди. Сону тяжело задышал, мучимый внезапным жаром внизу живота. Он заерзал под альфой, ощущая нагнетающее ощущение слабости и… желания. Феромоны альфы были такие плотные, что прибивали к земле даже без принудительного давления. Сонхун вдруг тоже напрягся, скрипнул зубами и с вызовом посмотрел в глаза омеги, который совсем не хотел сталкиваться с ним взглядом — слишком раскрытым, слишком стесненным себя чувствовал. Казалось, все его скрываемые чувства оказались на поверхности — даже для него самого. — Твой запах… — Сонхун принюхался, — становится сильнее. У Сону затряслись кончики пальцев и замелькали слезинки в уголках глаз. «Он не должен понять! Не должен почувствовать» — пронеслось в голове. Но альфа и сам словно осознал, что творит: неожиданно поднялся с места и протянул ладонь, помогая тоже встать следом. — Прости, — промычал он и оглянулся, — ты часто здесь бываешь? — Иногда, — Сону еще не восстановил дыхание, и слабость в ногах вовсе не помогала ему восстановиться от внезапной недавней близости. Феромоны вожака далеко не такие, как у обычных альф, и в Сонхуне это с каждым годом ощущалось все сильнее. И хорошо, что Сону был еще не течный и мог хоть как-то противостоять чужой воле, — это мое… место. Не говори о нем никому, ладно? — Не думаю, что о нем прямо совсем никто не знает, — улыбнулся альфа и вдруг оглядел омегу, снова принюхиваясь, — но хорошо. Я сохраню твой маленькую тайну. — Не такая уж это и тайна, — надул щеки омега, — просто… не для всех. Пойдем домой? Я так и не пообедал. А тут еще и… з-зачем… зачем ты меня… — Не знаю, — оборвал его мысли Сонхун, вдруг становясь слишком серьезным. Таким, каким он бывает в последнее время всегда — собранным, дерзким, уверенным — и одиноким. — Просто захотелось. «Захотелось ему!» — фыркнул Сону, отряхиваясь от пыли. Ему вдруг вспомнилась жажда мести и расправы, которые и привели его к любимой поляне. Дурак! Дурак-дурак-дурак! И воспользовавшись моментом, пока Сонхун задумчиво глядел куда-то вдаль, он обернулся волком и моментально юркнул в знакомое маленькое пространство меж ветвями, где смог бы пролезть только маленький омега, а уж никак не крупный волк, каким Сонхун и был. Дорогу домой он знал как свои пять пальцев, как и знал, где ему следовало срезать, а где — побежать напрямую, перепрыгивая знакомые корни и оббегая нежелательные колючие кусты. Проползя под густыми острыми ветвями, он сорвался с места и со всех лап побежал по знакомой траектории. Позади послышался угрожающий вой, но он знал, что это все пустое. Пак Сонхун никогда не причинит ему вред. Он годен только для глупых шуточек. В ноздри ударил уловимый запах мха, горьковатая нота хвои, свежесть далекого ручья. Сону чуть фыркнул и еще сильнее припустил, перепрыгивая через маленький овражик. Сонхун совсем скоро догонит его, но ведь перед этим надо показать, чему Сону научился за годы прогулок по лесу. Он резко вильнул в сторону, огибая толстые стволы древних деревьев, пустился вниз по холму, смешивая свой след с запахом близлежащей речки. Тина и пресность закружили в ноздрях, он нырнул в лопухи и выпрыгнул, увеличивая расстояние между ним и альфой. Того и вовсе не было слышно, но омега знал, что он где-то рядом, ощущал затылком, всем своим естеством приближающуюся опасность. Сону примерно понимал, как тот будет действовать: попробует сделать вид, что попался на уловку, а затем резво ускорится и прощай, победа. Нет, так легко он ему не дастся! Он сосредоточился на собственных инстинктах, позволил тем скользнуть меж подушечек на лапах. Зрачки сузились, дыхание выровнялось, а уши улавливали даже самые мельчайшие колебания воздуха. Большой рывок — он миновал прежнюю полянку, где упустил по собственной ошибке добычу, и стремительно приближался к месту, откуда и начал погоню. Петлять меж деревьев было уже небезопасно, был велик шанс просто потерять время на очевидную уловку, потому он сконцентрировался на скорости собственных лап. Но не смог добежать даже до первого охранного поста деревни. Сонхун сбил его с ног, моментально наваливаясь всем телом. Огромные черные лапы прижали его к земле, в этот раз, к счастью, не унизительно мордой вниз. Сону тяжело задышал: в облике волка обоняние в несколько раз острее, чем обычно, а тяжелые, густые феромоны альфы накрыли его моментально. Он тихонько заскулил, закрывая лицо лапой. Сонхун красноречиво наклонился, обнюхивая его нос, уши, уткнулся в изгиб мохнатой шеи и опасно клацнул у запаховой железы. Этого Сону уже выдержать не смог — обернулся обратно, защищаясь ничтожными клочками одежды, которые могли бы его спасти от напора альфы. Волком он чувствовал себя абсолютно нагим перед ним. А так — хотя бы что-то. Перевоплощение альфы было настолько быстрым, что Сону едва успел моргнуть, а перед ним — уже вновь сердитый, но довольный уловом Сонхун в образе человека, нечеловечески красивый, совершенный, а его руки — те самые, на которые глазели дурные омежки, пока тот строил дом, — держали его настолько крепко, что Сону не мог даже пошевелиться. И зачем он его снова обнюхивает? А зачем… зачем ведет вдруг ладонями по его телу, почему дышит так тяжело? От внезапного прикосновения к собственным бедрам, путь и сквозь слой одежды, омега дернулся, но тот не дал ему уйти. — Тихо, — рыкнул он, и Сону расслабился, не в силах противостоять воле вожака, силе альфы, который хотел… хотел чего? Сонхун блуждал по его телу, сминая округлившиеся за последние несколько лет ягодицы, даже не осознавая, что творит. Кажется, им полностью завладели инстинкты или он так долго сдерживал своего волка, что тот взял над ним вверх. Сону невольно сжал ноги, но крупные ладони, лишь едва нажав, смогли их расправить в стороны. Боже! — Сонхун! — замямлил он, чувствуя першение в горле. — Сонхун! Альфа дернул головой, словно отгоняя непрошенное наваждение. — Блять, — захрипел он, поднимаясь с места. У Сону возникло чувство дежавю, — прости. У меня скоро гон. — И ты по лесу блуждаешь в предгоне? — оцепенел омега, поднимаясь с места. Он был очень близок к тому, чтобы все-таки влепить гребанную пощечину. — Совсем с ума сошел? Сонхун вдруг обернулся на него и оглядел тяжелым, властным взглядом. — Я в норме. Не ожидал, что ты спровоцируешь приступ. Не нужно было от меня убегать. — Не нужно было меня догонять, — фыркнул омега, — кто знает, может мне просто не нравится твое общество. Вот и я убежал. Не дожидаясь ответной реакции, он быстрым шагом направился в сторону деревни, благо до нее было не так далеко. Убегать уже не хотелось (несмотря на огромное желание снова оказаться под Сонхуном), очередной такой приступ мог закончиться нежелательными последствиями, а для омеги были невероятно важны традиции. В жатве вряд ли бы нашлись нежелающие участвовать (кроме разве что, наверное, Шим Джеюна, который проводил время со стрелами и мишенями слишком часто, чтобы не посочувствовать бедняге Хисыну), но Сону отчаянно хотел, чтобы все прошло именно так, как следует: под светом великого луноликого, через кровавую метку и совместный выбор омеги альфой и альфой омеги. Природа берет свое, соединяя только подходящие друг другу особи. Только резвый омега может убежать от сильного альфы и только последний сможет на инстинктах догнать первого. Оттого Сону было так обидно; казалось, что уж он-то точно сможет убежать от такого, как Сонхун. Но не тут-то было. Альфа оказался не просто одаренным от природы бегуном, так еще и на редкость натренированным. Все-таки вожак Пак был не просто спокойным и сильным волком, он был и мудрым одновременно, передавая все свои знания сыну с невероятной грамотностью. Оттого и было так грустно. Да, Сону ничего не может противопоставить природе. Сонхун ему не пара. — Носишься как угорелый, — покачал головой Сонхун, равняя их шаг. — День такой, — закатил глаза омега, забавно морща нос, — не задался. — Зачем ты вообще полез в лес? — Не твое дело. Сонхун вздохнул. — Сону, — он нежно коснулся его локтя, слишком чувственно проходясь горячими пальцами вдоль предплечья, чтобы списать это на обыкновенное прикосновение. Сону задержал дыхание — такие ощущение были для него первыми в жизни. И чтобы не просто кто-то, а чертов Пак Сонхун… — знаю, между нами были некоторые… недопонимания в детстве, но мне скоро принимать сан вожака, и я бы не хотел держать дистанцию. Ни с кем в стае, — последнее он добавил с небольшой заминкой, наверняка смутившись, как звучит, — ты ненавидишь меня? Сону, покраснев, потупил взгляд. Его эмоции очевидно кричали о противоположном, и чертов Сонхун знал об этом. Все эти игры его ужасно раздражали и… нравились одновременно. Что он должен сделать, чтобы перестать выглядеть перед альфой столь эмоционально обнаженным? И что ему делать с собственным телом, которое так жадно и эгоистично желает самого завидного альфу деревни? Почему он на него так реагирует? Какой же он глупый. Он такой же, как все. — Нет, не ненавижу, — тихо произнес он, — но ты меня все еще раздражаешь, не думай, что я тебя так просто прощу за детские выходки. — Что мне нужно сделать? — он насмешливо поднял вверх густые черные брови. И как он умудрялся выглядеть всегда так безупречно? Даже после длительной погони… сам Сону ведь наверняка был весь раскрасневшийся, лохматый. — Ничего, — буркнул он, всматриваясь вдаль — вот уже и поселение недалеко. Слышны крики людей, вой маленьких волчат, звуки работы и жизни, — коли судьба, заслужишь прощение. А так — мне ничего не надо. И кстати, — у него перехватило дыхание, — ты жениться-то собираешься? Большой волк уже. Сонхун хмыкнул. — А надо? — и поджал губы. — Не знаю, наверное, — Сону молился, чтобы в его голосе не было очевидно плохо скрываемое любопытство, — ты, наверное, одиночка и не понимаешь… но, знаешь, все ведь хотят обрести пару. — Даже ты? Сердце пропустило удар. — Особенно я. Несколько минут они молчали, стремительно приближаясь к поселению, пока Сонхун, вздохнув, не поделился, пряча ладони в карманах широких хлопковых брюк: — Тебя никогда не посещала мысль, что все альфы вокруг одинаковые? «Посещала. Ровно до тех пор, пока мне не стали сниться пошлые сны с тобой, Пак Сонхун» — едва не легло на язык, но омега, стиснув зубы, промолчал. Он почесал кончиком пальца подбородок, не уловив очевидную уловку в вопросе альфы, и честно ответил: — Все люди одинаковые, пока не попробуешь о них что-нибудь узнать. И спешно потрусил по тропинке в сторону дома, даже не замечая, что его фигуру до последнего провожали чужие внимательные глаза до тех пор, пока он не скрылся из вида окончательно. — Ошибаешься, — прошептали ему вслед.