Furrowless

Чащей огибается это впродоль: этот лес-лес-лес — с густотой и тяжестью чернющей, а конца-края не видно; с этим: едино, резко, за раз сквозь и вдлинь чащи этой — и другой любой к тому же ещё вдобавок. Чащи с тяжестью и густотой — сплошь чёрные; чащи с расширением — и сокращениями тоже в ритм: у любого каждого земляного создания в груди. С их рокотом и дробью — и не закончатся в них жажда, жертва, стенания и ярость, страсть необузданная и необрывная, отчаянный бросок и принадлежность, стать и таран, крушения и слёзы. Каким ведёрком ни вычерпывай — до доньев не дойдёшь. Всё — её не подводит. Не... Подводило. Это проносится впродоль и вдлинь, и огибает его поверху любая принадлежность и страсть — любая чаща черновая: без её чудесатовых глаз и не разглядеть. Она стопорится по позе полугнуто. И разглядеть более не может. Всё её не подводит. Пока не встречается ей... Это. У земляного каждого создания в груди — видно его любые ярость, или жажду, или дробь; начало его — и зазубринами, рубцами за грудью идущий весь его стыд, или воля, или решение, или ошибка и жуть; в началах всех, и всех шагах, и каждом его единичном моменте... Чаща черновая сбивается в узел. Опять этот лес-лес-лес. У этого есть... Тишина. Она мелко подаётся кбоку; нога её задевает корябковые корни. И ровность — с тишиною. Зазубрин и впадин напрочь лишённая. — Ты... — трещат корябающиеся корни; саднит босая её нога. — …Бессмертный?.. Это глядит в тишине — не поводит головою; не дёргает руку, не проходит; смотрит направленно: ровно и мерно. И трепыхается бубен у неё в груди. Людей в бороздах отчаянные души стучат; и бьются о тельца им; и складываются в овалы, и ободранные грани, и разбитые спирали. И начало любое и всякий их шаг остаются одною волною или каждым их упорным иль надрывным взглядом. Это не поднимает руку к ней. Мерность и ровность. Вне единого хотя бы... Рывка. Вне единичной подачи вперёд — куда-нибудь хоть; и с тишиною в груди. Она делает шаг свой. Обратно — вглубь. И — с тишиною в груди; без любого, и малого самого... Чего-нибудь вообще. ...А конца-края не видно. — Ты, — чаща сжимается; цепляется её босая нога; немеют над яблоками веки, — не... Бессмертен. У созданий земляных трепещут и бьются, и рвутся, и кверху за светом иль местью тянутся тельца; и, с шагом каждым и ясным концом, голова и душонка предстают перед ней. В глазах её сияющих и верных. С рокочущей магией в венах; долбит какая изнутри ей в запястья. Запинается босая её нога. Сбивается её неотрывный взгляд. А это — так и не отводит своего. — Ты... — со скачущим её бубном в груди; иссохшим ртом и онемевшим взором. Душонка вне помимо тишины и ровноты чего-либо. В тугой ком сбивается чаща. Это мерно и плавно к ней ближе совершает единождый шаг. Разрывается в бешеном пульсе магия в венах. Лепечет бубен у неё в груди липучий, бухающийся книзу; индевеющий в явственном взоре её вслед за кровякой. Рассудок вне первопричины и окончания. — Ты гораздо хуже.