Наглые аккорды

      — Сможешь написать песню?       Именно с таким откровенно тупым и бесцеремонным вопросом незнакомец обратился к нему. Тиллу, с головой погруженному в собственные мысли, а точнее — в назойливый шум в ушах, не нашлось ничего, кроме как в то же мгновение послать его куда подальше. Грубо и хлёстко, чтобы отстал.       Потому что песни «просто так, по прихоти» не являются на свет. Они вызревают из боли, тоски и ярости на мир, как нарыв. Их нельзя заказать, как пятиминутный кофе с собой навынос.       Но в тот день он не знал, что это самое «просто так» станет чем-то большим. Как и не знал, что незнакомец проберется в его жизнь слишком стремительно, слишком резко и слишком глубоко. Его присутствие будет невозможно вывести, точно чернильное пятно, пролитое на белоснежную майку — сначала это раздражает, потом становится частью узора, а затем уже и не представляешь, как майка может обойтись без этого самого пятна. Он тогда ещё не знал, что его жизнь круто перевернется, закрутившись каруселью, и окажется в руках самоуверенного и наглого Ивана, что лишь на год младше, но уже преисполнился в познании как быть вредным ублюдком похлеще Тилла. Он мог с ухмылкой разозлить его до дрожи в коленях, но той же рукой, что зажигала ссору дерзким взмахом, ловить Тилла, когда тот спотыкается о собственные ноги в проводах.       И вместе с этим...       Этот самый «вредный ублюдок» поправляет его закатавшиеся рукава футболки и вытирает крошки печенья в уголках губ, не всерьез ворча что-то про «неряху». Он собирает разбросанные в ярости листки бумаги, аккуратно разглаживая смятые клочья, и тащит его ночью в магазин за струнами для гитары, оплачивая покупку со словами: «Вернёшь, когда станешь рок-звездой». Лишь бы Тиллу стало легче и отпустило после срывов и тревожных мыслей. Он готов подолгу сидеть на холодном полу и необходимо для Тилла молчать, сохраняя чай тёплым, а тарелку со снеками полной, пока тот наконец не вольётся в работу и забудет обо всём, будучи спокойным только благодаря присутствию этого самого «невыносимого» наглеца.       Тилл, который всегда считал, что музыку рождает боль и одиночество, односторонний поток чувств, с изумлением понимает, что самые пронзительные аккорды рождаются в тишине, что наступает после его срывов, а самые честные слова приходят в голову утром, когда он видит спящего рядом Ивана с идиотской улыбкой на лице.       И в один день, после одной из таких ночей, пахнущей кофе, тишиной и взаимным пониманием, Тилл развернёт исписанный нотами и лирикой листок и спросит, делая вид, что это неважно: «Ты вроде песню хотел, да?»       Потому что Иван стал тем, чью наглую ухмылку хочется стереть с лица поцелуем и чьё молчаливое присутствие стало тишиной, в которой рождаются лучшие аккорды. Тем, про кого Тилл готов написать первую и далеко не последнюю песню, не теряя ни чувств, ни того самого, ради чего песни рождаются.       И боги, как хорош и пронзителен голос Ивана, исполняющий его творения. И как же ослепительна его ухмылка, когда он ловит на себе взгляд Тилла — взгляд, в котором уже нет и следа былого раздражения, а лишь смиренное признание: «Этот наглец навсегда вписал себя в мою музыку».       И не просто так. А потому что иначе уже нельзя.