Осеннее вино

Терпкое осенее вино кружит голову, один кубок за другим. Его вкус на языке всё слаще, а звучащие вокруг голоса и смех всё громче. Кто-то затягивает песню, другие подхватывают, голоса гномов странно и ново, непривычно для его уха, звучат под низкими сводами, причудливо отражаясь от камня. На миг ему чудится, что камень, из которого сложены эти стены, поёт вместе с ними, подпевает низким гулом, причудливым эхом, но, должно быть, это лишь иллюзия. Быть может, он просто пьян? Но разве опьянение выглядит так? Пьяные мирно спят на столе, вот как те двое, обняв пустые тарелки, положив под голову могучий кулак, пока товарищи, хихикая, сплетают вместе их бороды. Маэглин, не удержавшись, смеётся тоже, представив, сколько крику и ругани будет наутро, кто-то из гномов ему одобрительно подмигивает и возвращается к своему занятию. Нет, он не пьян. Ему просто весело. Просто кровь стала горячее от крепкого вина, и теперь несёт по жилам тепло и радость. Разве не так должно быть? Для того и собираются такие застолья в Ногроде. В Нан-Эльмоте, в доме отца, таких пиров не бывает. Даже отец здесь кажется иным, тёмные глаза ярко блестят в свете факелов и свечей, взгляд теплеет, и Маэглин не может отделаться от чувства, будто отец теперь смотрит на него иначе. По-другому. Не так, как всегда, и особенно не так, как смотрел раньше, когда он был несмышлёным ребёнком, ещё не заслужившим своего имени. Теперь он уже почти взрослый. Ему уже тридцать пять, почти тридцать шесть, и жизнь играет новыми красками. Теперь отец берёт его с собой в кузни, теперь они вместе ездят в Ногрод, куда раньше отец отправлялся один. Теперь Маэглин вместе с ним пьёт густое вино, которое тягуче плещется по серебряным стенкам кубка. Теперь всё иначе. Тяжёлая рука отца лежит на его плече — жест одобрения, который не так-то просто заслужить в другое время, и Маэглин невольно замирает, опасаясь, что тот уберёт руку. Ему хочется продлить это мгновение подольше. — Иди сюда, — говорит отец. Он придвигается ближе — медленнее, чем хотелось бы, — и опускает голову на плечо отца. Собственное тело кажется тяжёлым и как будто чужим, неуклюжим и неповоротливым. В голове плавает пряный туман, густой, как утренняя дымка над осенними болотами. Но ему хорошо. Та же рука, сильная, уверенная, гладит его по волосам. Маэглин закрывает глаза, но он вовсе не пьян. Он просто… Просто… Горячие губы почти касаются виска, он чувствует жар дыхания на коже. — Крепкое вино вскружило тебе голову, — говорит ему отец, и, хотя это не звучит как упрек, Маэглин пытается возразить. — Нет, вовсе нет, я не… — Да, — перебивает его отец, и он больше не возражает. Пусть он пьян. Ну и что? Он почти лежит в объятиях отца, едва ощущая собственное тело. Отец с кем-то говорит, кто-то ему отвечает. Маэглин почти не замечает этого. Он не помнит, как оказывается в покоях, которые отведены отцу, на ложе, застеленном роскошными шкурами. Просто он открывает глаза и понимает, что теперь здесь. Прошлую ночь он провел на лавке у стены, обращенной ко входу в покои, как и положено почтительному сыну, но теперь он почему-то лежит на широкой кровати и смотрит в потолок. Потолок слишком низок, и отцу приходится ссутулиться сильнее обычного, чтобы не зацепить его макушкой. Маэглину это кажется забавным, и он улыбается. Отец не улыбается и не смеется, но в его взгляде, когда он опускается на ложе рядом с Маэглином, по-прежнему плещется тепло. Он хочет спросить, как оказался здесь, куда подевался кусочек его памяти, но потом думает, что это глупо. Поэтому он молчит, молчит, когда отец небрежно протягивает руки и развязывает его рубаху у ворота; молчит, когда тёплые, почти горячие пальцы скользят по телу, освобождая его от одежды. Он лишь резко выдыхает, когда палец отца очерчивает контур его ключицы. — Ты хорош, — произносит отец глухим шёпотом, и от того, как звучит его голос, Маэглина вдруг бросает в жар. Когда он спрашивает мать, красив ли он, та говорит, что он прекраснее всех в Арде, и целует его в лоб. Это и близко не похоже на слова отца теперь. Он лежит обнажённый на широком ложе, уже слишком коротком для его роста, так что ноги приходится немного согнуть в коленях. Палец отца вычерчивает узор на его груди, на животе, горячая ладонь гладит бедро. “Ты хорош”. Щёки Маэглина пылают. Считает ли отец его красивым? Тот никогда не говорит об этом. Порой он говорит, что Маэглин похож на мать, но это всё. Он говорит так и теперь, когда сильные пальцы сжимают колено, принуждая Маэглина развести ноги шире. Тот слегка сопротивляется, и тогда отец нажимает сильнее, как бы говоря, что сопротивляться не следует. Больше он не противится. — Ты похож на неё, — повторяет отец, склоняясь ниже. Маэглин ощущает его дыхание на лице и шее. — Те же волосы как вороново крыло, то же сияние кожи… Только глаза мои. Отец так близко, почти пугающе близко, как не бывает почти никогда, только в мастерской, направляя его руку, но это совсем другое. Маэглин чувствует, как сердце начинает бешено колотиться о рёбра, словно пытается выпрыгнуть из груди, в ушах поселяется шум, голова идёт кругом. Наверное, это потому что он пьян. Ладонь отца ложится на его пах. У Маэглина перехватывает дыхание. Правильно ли это? Должно ли это быть именно так? Он не знает, мысли мечутся по кругу, не находя пути, по которому можно было бы следовать. Разве то, что происходит сейчас, не должно случаться только между супругами? Но ведь это отец. Отец не может сделать ничего неправильного, отец всегда поступает правильно, разве не так? Уловив его спутанные мысли, Эол слегка улыбается. — Обычаи этого дома отличаются от наших, — произносит он. — Тебе не о чем беспокоиться. Я покажу тебе… Маэглин замирает, не в силах пошевелиться, когда отец берёт в ладонь его мягкий член. За глазами вспыхивает сноп разноцветных искр. Никто и никогда прежде не прикасался к нему так, да и кто бы мог это сделать, он ведь не… Не… — Расслабься, — слышит он мягкий голос, словно обволакивающий сознание. — Тебе это понравится. Кровь отливает от лица, сосредоточившись в ином месте, внизу живота странно тянет, но это и в самом деле приятно. Отец ласкает его рукою, неторопливо, размеренно, словно не обращая внимания на то, как он задыхается от смущения и удовольствия одновременно. А потом вдруг останавливается, вызывая у Маэглина разочарованный стон. — Ещё, — просит он, с трудом шевеля искусанными губами, язык заплетается, и, наверное, это тоже от вина. — Ещё, пожалуйста… Отец прижимает палец к его губам. — Не торопись, — говорит он. — Мы только начали. Отец берёт с прикроватного столика флакон тёмного стекла, пахнущий розовым маслом, и окунает в него пальцы. Маэглин хочет спросить, для чего это, зачем, но не спрашивает. Горячие пальцы, скользкие от масла, поглаживают его между ягодиц. — Расслабься, — повторяет отец, но сложно расслабиться, когда тебя трогают так. Тело Маэглина выгибается дугой. — Расслабься, и ты не почувствуешь боли. Боли? Это должно быть больно? Маэглин забывает об этом в тот же миг, когда палец проникает внутрь его тела. Его будто обжигает огнем, и он инстинктивно напрягается, сжимаясь в попытке остановить это. — Больно… — жалуется он. Но отец не останавливается. Давление не прекращается, и Маэглин начинает понемногу привыкать к нему. Может быть, это не так уж и больно. — Расслабься, — повторяет отец, по его губам пробегает усмешка. — Это всего лишь палец. Маэглин хочет спросить, почему всего лишь, что будет потом, но не спрашивает. Тело постепенно расслабляется, смирившись с вторжением в него, и он выдыхает. Палец двигается в нём туда и обратно, и это уже не больно, это хорошо, даже приятно. Ему кажется, что так будет теперь всегда. И тогда боль возвращается снова, усиливаясь в разы, так, что с губ Маэглина невольно срывается крик. — А вот это, — говорит отец, — уже два пальца. У Маэглина кружится голова, во рту сухо, на языке терпкий привкус крепкого вина. Он не понимает, что происходит, правильно это или нет, но ведь отец не может сделать ничего неправильного, верно? Это ведь его отец. Он бы никогда… Больно. Он пытается отстраниться, освободиться из сильных рук, и на миг отец останавливается. — Если ты боишься, — произносит он низким, вкрадчивым голосом, — я могу остановиться. Маэглин замирает. Что-то холодно колет в груди, потому что в словах отца он слышит нечто, не произнесённое вслух. Нечто, так ясно читаемое в его разуме через пронзительный взгляд тёмных глаз. Но ты меня разочаруешь. Он может отказаться сейчас, оттолкнуть отца, но тогда всё закончится — навсегда, тогда отец больше никогда не посмотри на него так, никогда не прикоснётся так, и не скажет, что Маэглин так похож на маму… Он пытается облизнуть растрескавшиеся губы, язык с трудом ворочается во рту. когда Маэглину всё же удаётся ответить: — Не надо. Отец смотрит на него, выжидая. Маэглин подаётся навстречу его сильным рукам, он жаждет этих прикосновений, жаждет его внимания. Ну и что, что будет больно, пусть. Он может потерпеть. — Не останавливайся, — говорит Маэглин, и по губам отца пробегает тонкая улыбка. Отец прижимает его к ложу всем весом, и отстраниться уже не выйдет, он слишком тяжёлый. Маэглин ощущает его шумное, горячее дыхание на своей коже. Больше он не останавливается. Больше Маэглин не позволяет себе вскрикнуть. Он прикусывает губы до крови, но молчит. Молчит, когда ему кажется, что руки отца сейчас разорвут его, словно слишком тесную перчатку; молчит, когда каменно твёрдая, горячая плоть врезается в его тело, вбивается внутрь, толкает его, словно молот бьёт по заклёпке, которая расплющивается под его напором. Но вместе с болью он чувствует странное наслаждение, когда кажется, что отец задевает внутри него некую чувствительную струну, и та звенит, отзываясь уколами удовольствия по всему телу. И тогда Маэглин, забыв обо всём, вопреки боли толкается бёдрами навстречу отцу, стремясь ещё раз ощутить, поймать это странное, но такое приятное чувство. Отец берёт его за запястье и принуждает Маэглина сжать в ладони собственный член. Тот вдруг с удивлением замечает, насколько твёрдой стала его плоть, как она горяча от прилившей крови и как хорошо сейчас к ней прикоснуться, стиснуть кулак крепче, ещё и крепче, и… Горячая волна прокатывает по телу, накрывая его с головой, и на миг Маэглину кажется, что он больше не хозяин своему хроа, то действует само по себе. Но потом ощущения возвращаются. Пот струится по коже, сердце колотится так, словно сейчас выпрыгнет из груди, и он пытается отдышаться, судорожно хватая ртом воздух. Отец здесь, рядом. Его горячее тело прижимает Маэглина к льняным простыням, вот поэтому, наверное, так тяжело дышать. Улыбнувшись, он проводит пальцем по его губам. — Тебе понравилось? — спрашивает отец. — Д-да… — выдыхает он , не сразу обретя способность к связной речи. В глубине тёмных глаз горят опасные искры. — Что надо сказать? — Спасибо… — шепчет Маэглин, прежде чем закрыть глаза и провалиться в сонное беспамятство. Всё правильно, говорит он себе. Всё хорошо. Всё идёт так, как и должно быть, ведь это отец. Отец никогда не сделает ему ничего плохого.