Триангуляционная мизансцена

— Предельно неудобное положение. Стужа настолько давно прекратила ощущаться, как внешнее воздействие. Поболе не чувствуется иначе, как за исключением — естество. — Нагрузка на позвоночник. Как и у всех из его столов. Для геометра он совсем не уделяет внимания эргономике собственных творений, наш регент. В достаточной мере… досадная потеря. Он старается приподнять голову. Боль из передавленной шеи рассекает продольно марью изборождённое восприятие. — Мне здесь между беседами с тобою подобрать применение себе особо негде, понимаешь ли, — голос, не выдираемый из даже и полусбитой по срединной линейке черепа этой головы. — Посему — нежданно образовавшиеся массивы свободного времени мною принято было решение вложить в… независимый проект. Превосходно узнаваемый голос. Через любую сукровично-кровяную марь. Ещё бы — не. — Он крайне занимательный клинический случай, этот её братец. Нервы пережимает в их безрезультатных всё столь же давно попытках изменить положение подбородка. Кровища шлёпается из раскрывшегося рта на блистающий пол. Кто будет делать такой — в карцере? — Я не могу заглянуть в его черепную коробку, при всей прискорбности. Эти маги — у них… странная защита. И запредельно несправедливая. И ты, я убеждён, в первую очередь это знаешь. А он… Такого архитектора — ещё поискать надо. И — далеко не факт, что равного в подобном найдёшь. Он проектирует и воплощает конструкции такого… совершенства — ими стоит любоваться до слёз. И его фигуры! Со всеми многоуровневыми вычислениями и доказательствами!.. А то, что собою представляла его «продолжение воли его самого» — скульптура княгини… Он заставляет вмёрзлые вертикально пальцы закованной левой ладони хотя бы попробовать свестись друг к другу ближе. Прокажённая за столько лет кисть безощутимо дрожит — лёд не позволяет шевельнуться и в безволии. — И — венец творения во всём этом. Его морозные фракталы. Выжигаемые, как жидким азотом, узоры в извечной памяти его поверженных оппонентов — прямиком на самих нейронах. Восхитительно. Бесподобно. Голос стучит промеж содранными висками, по каким чернющая из-под волос кровяка здесь облупливается на этом холоде. — И знаешь, что во всём существе его никоим образом не желает встраиваться в цельную композицию в так незатейливо составляемой мною мозаике? Он не может определить, присутствует ли голос непосредственно. — Его «князь». …Или это снова всего-навсего новый морок слоями по уже имеющемуся. — Пока он был, с твоего позволения выразиться, — жив. И чем на протяжении всего этого занимался наш регент? Проектировал свои чертоги страстей и расчётов кругом его пьедестала. Выверенно, точечно, грандиозно, стратегически точно — бессомненно. Но — вокруг. Ровно до пор тех, пока его, выдели мне момент вжиться в роль… глупая, истеричная, беспомощная сестра не разрыдалась в телефонной трубке незнакомой твари из другого края всего Нижнего мира. Исключительно после этого — князь де-факто. И вот что не оставляет меня равнодушным, дорогой еретик. То, выходит что на обозрение, смазывается в его практически залепленных от подтёков глазах полумерцающим пятном. — Чем это может быть вызвано? Пятно сдвигается вбок. — У меня имелось время перебрать разнообразные версии, изволь уведомить. «Лояльность»? Смешно. Страх?.. Маловероятно — не тот тип. А что, если… «Регламент»? Не тот, согласно которому тебя резонно продемонстрируют всем тем, кто тебе и обязаны кромешной мглой, дорогой еретик. Своеобразный регламент… иного пласта. Он не встретил пятно это полноценно и ясно — ни разу; когда появилось оно — уже не отличал боль предшествующую от боли протекающей и предстоящей. — Пласта… сценарного. Того самого, что неустанно ты выискивал через людей-магов на протяжении всех последних пятнадцати лет. Тех самых амплуа и реплик, которые изначально… выданы. И наш регент, бесподобный архитектор, её сияющий братец — ему априори досталась… роль второго плана. Он вынуждает себя всмотреться: движется ли рот — изменяется близ его хоть что-либо вообще. Глазные яблоки иссушает окружающим воздухом. Короткий выдох. Улыбчиво?.. — Со всеми его фигурами, орденами, его скульптурой-княгиней и неизничтожимыми фракталами… зачитывать реплики фоново. Как актёр — приходиться самым ярким, самым впечатляющим, вооружённым и безумно опасным; и… Пока присутствует «главный герой» — неизменно прогоняющим текст декоративной «важности». Что в нём единственное по-настоящему первоклассно. Пятно смыкает ладони?.. — И наш Маркиз — может заделаться хоть вне всякой конкуренции талантливым, волевым, скрупулёзным, предусмотрительным… Но — не прочтёт реплики главного героя. Сценарий на такое не рассчитан. Сюжет повествует об ином. В постановке ему отведена выданная роль. Заместо дыхания его — получаются глубинные хрипы из кровякой пропитывающегося горла. — И так… есть. И было бы. Бы. Если бы его отполированная скульптура, его бессильная, неразумная сестрица, не осознала после своего… провала — одну настолько элементарную вещь. Тем, у кого титулов нет, не обо что удариться головой при попытке подпрыгнуть вверх. Это с голосом хлопает о ладонь второю. Звук пробивает объём карцера насквозь и дробяще пульсирует во лбу. — Далеко не каждый возможный — «князь» или «маркиз». Не имея разграничений по заведомо выданным титулам, можно не оказаться обязанным действовать строго в их пределах. Не исполняя изначальной роли в постановке, абсолютно легко не следовать всему сценарию вовсе. Звон заливает ушные раковины и давит барабанные перепонки. — И главный герой… ушёл со сцены. Навсегда. Это ему кажется?.. — А наш ненаглядный регент, о, дорогой еретик, — пятно шагает в противоположную сторону, — не боялся. И — не сжалился. Разумеется. Он был заперт. В своей роли — «Маркиз». Чему равноценно: извечный персонаж второго плана. И ни его стать, ни его расчёт, ни его творения и ордена не смогли бы пробить такой потолок. Пока его бесполезная сестра не снесла под основание эту алмазную стену разовым тычком одним только своим пальцем. От этого можно различить — не издёвку; по-мягкому убеждённый выдох. — И представляешь, кто в два счёта решил всю проблему самой его жизни? — с энтузиазмом усмехается снова. — Бессильная, истеричная мать дурнохарактерной племянницы. И — ты. Раззадоренный скрежет с нарастающим гулом колотит по вискам. — И уж тем более — представляешь, каково ему с самого начала?.. Всенепременно после того, кто у чертей с шей снимал колокольчики и навешивал на шею себе, умиляясь таким очаровательным забавным побрякушкам. Со всеми своими геометрией, математикой, скульптурами, стратегиями и фракталами. Не по заслугам — по обязательству. Бедный мальчик. Он — для себя насильно — совершает ещё один вдох. Горло обжигает. — И вот теперь, — пятно делается крупнее; где-то отдалённо и в сути самой его головы, за сукровичною лапшою и колющим тошнотным маревом, колеблется эта затуплённая дробь в распознавании: физически подходит к его висящему телу, — когда его главное — и единственное? — препятствие устранено. Когда он — князь де-факто. Он — ну конечно; ни за что не уверишь, что! Не имеет к собственному восхождению совершенно ни единой причастности. Смеётся вновь. Перепонки дробит. — Кто с первого же раза решил его центральную проблему, которой он, неизменный «Маркиз», сценарно не мог противопоставить и вовсе-то ничего? Кто свалил ему аккурат под ноги ранее настолько высоко подвешенный пьедестал, без затруднений разрубив канаты? Имя чьё указываться будет безапелляционно перед его собственным во всех новостных поводах и двадцать лет спустя? Пятно… размазывается более плавными полосами горизонтально. — Беспризорник из выжженной пустоши. …Разводит руки?.. — Можешь представить, каково сейчас ему? Бедный мальчик! Во лбу отстукивает прибавившийся ритм: одним в довесок — о лёд. — И всего более восхищает во всём этом меня то, что ты даже не намеревался. Ты всего лишь оказался. И его, в такой перспективе, неразумная сестра — даже ничего не расспрашивала. Она просто-напросто отчаялась. И всего из этого вот так вот стало достаточно. Вклинивающимся… Остриём? Или — заглаженным концом? Он не отделит. Не сможет. — Чьи были регалии, лавры, сила влияния на все семь ярусов — и оттого пьедестал? От кого всё зависело? Кто выносил окончательные вердикты? Чья была его отполированная княгиня-сестрица? Сценарного князя. Пятно опирается на гранёную трость. Он этого не видит. — А теперь — чья его известность «регента» фактическая заслуга? Чьё уже фундаментальное достижение? Чья его вышколенная сестрица? Не может. — Ребёнка малолетней девчонки-чёрта, изнасилованной и отравленной в мазуте и бензине в самом последнем ярусе. Он рваной, мгновенной попыткой половинчато раздирает заново веки. — Лёд его не похож на вас, — голос гулко отдаляется; неспешно. — Блестящий мальчик выстроил себе… противопоставление. Чужеродному рыжему огню. И тем выровненным голубеньким огонёчкам со лбов монашеских козлят. Сотворил из себя первозданную скульптуру — инверсию суккубов, нас, всех оставшихся и тех, на кого ты не полностью похож. Чертей. Глаза слезятся от стужи и соли. — И вот теперь, только подумай, что же с ним происходит, — это перемежается ритмом острия по льду. — Когда он забаррикадировался в своих чертогах. Обставил себя статуями. Наблюдал за фракталами на заваренной по всем щелям им же двери. Вновь — в ладони?.. — А потом приходишь ты. И вышибаешь сапогом его запаянную замочную скважину. И щелчком пальцев сносишь его бойницы. И через телефон в этом звонке не запугиваешь — запоминаешь и структурируешь поступающую информацию. Из чужой истерики. Не говоришь о её крахе. Можешь себе подобное представить? Немыслимо! Непростительное святотатство! Как же так можно с ним — страдальцем!.. Пятно обходит кругом — с тростью за спиною. Он не — может — видит. — Княгиня — не «положение». Не «привилегия». Она функционирует. И его… теорема была выдрессированной. Огранённым прозрачным камешком, формируемым под прессурой. С начала самого; до момента того, едва он брезгливо выбросил её — после зачатия этого тела не от него. Голос трезвонит поочерёдно между отражающими стенами. Или — в… — И после такого — дверь ногой выбиваешь ты. …всего-то — голове. — Теорема не рыдает в телефонной трубке неизвестной твари, какую никогда в глаза не видела — и об имени которой не подозревает. И ты приходишь, отшвыриваешь никчёмную замочную скважину его рухнувшей камеры-обскуры — чтобы разыскать его отполированную скульптуру, «продолжение воли его самого». И ты не входишь по новой в это тело — вопреки её доказанной убеждённости в том, что дорожка закольцована. Ты… Учишь его держать удар. Вынуждаешь принимать решения. И требуешь распоряжаться им и действовать, как индивид. Кисть его неощущаемо дёргается. Лёд впивается в искромсанные цельно по поверхности запястья. — И кому достаётся от неё… поданная рука? От неё — отползающей в узел, влезающей в угол, зажимающей себе челюсти и локти? Без требования, сделки или шантажа? Кто получает целенаправленную — добровольную — руку этой вышколенной теоремы, отполированной скульптуры из запаянной снаружи и изнутри камеры-обскуры? На собственном плече? Он хочет податься вперёд. — Не регент. Не маг. Не князь де-факто. Не брат. Сирота-террорист, ребёнок безволия и беззащитности. Помесь двух самых отдалённых и гонимых видов, рождённый в рыжей пыли знойной безжизненной степи. Заживо приковавший себя к тому, что изъело всё его естество и изранило до такой степени ткани. Со впившейся бороздою на шее от бывалого повешения и следом пасти на стыке с головою сзади. Он этого не требовал — даже не просил. Не желал изначально. Ему это просто дали. Принятым решением. За то, что он — вот такой. С тою въедливой гитарной мелодией от обездоленной дочери. И — с самою его неизбывной идеей. Кажется, будто по центру где-то под ошмётками материала пришлого — и кожи — растрескивается от давления ребро. — Неизбывной идеей, какую истеричная и глупая сестра разгадала в разы эффективнее бесподобного геометра-стратега. Лёд парализует вплоть и лёгкие. — И получил от неё руку её — не брат. Никогда — не брат. Не знающий собственную сестру, которую с колыбели рихтовал. И — которая самостоятельно выбрала помочь его же… Полнейшей антитезе. Порыв движения выворачивается чернющей кровищей на пол. — Так что не сердись на него сильно, — пятно выпрямляет ранее наклоняемую спину. — И того более — не позволяй себе обманываться его формулами и фракталами. Ты не борешься с титаном. Ты просто отобрал у бедного мальчика достижения, достоинство, поданную руку, пьедестал и возможность хотя бы единственный раз не оказаться вторым. Всего-то лишь тем, что родился. Трость дзинькает от пола. — Занавес этого акта! — пятно разводит предплечья вновь; он отличает только мельтешение, отзывающееся лютыми уколами глазных яблок. — Уже антракт перед новым, дорогой еретик. Знаешь, моя рецензия на рабочую подготовку: всего больше заинтересовала меня ваша триангуляционная мизансцена. По всем предпочтениям нашего достопочтенного вне пары минут князя. С финальною ролью княгини Стэллы в качестве главного поворотного элемента сюжета. Ты, её регент-братец — блестящий, беспомощный мальчик! — и ядовитая структура в тех самых её руках, настолько отчаянно переданная тобою в крайней же мере. Что предпримет этот индивид в сложившейся словно бы безвыходной ситуации? После поднятия занавеса настанет использовать это её черёд?.. Веки наваливаются обратно всецело — изъедаемые и те воздухом; в обкрашивающемся налёте. Он не выделяет стужу из боли — и в горле спазмы от трезвона голоса и дроби остриём о лёд. Пятно рядом с ним опускается на колено, не моргая вглядываясь в его изодранное лицо. — И я с нетерпением ожидаю начала следующего акта, Алламби.