Свинцовый груз

Дверь закрылась. Звук захлопнувшегося замка не был точкой. Он был спусковым крючком. Как только шаги Бориса стихли в конце коридора, растворившись в ватной тишине Обители, Егор остался один. Раньше, когда он был зрячим, одиночество было просто отсутствием людей. Теперь, в абсолютной, химически чистой тьме, одиночество стало осязаемым. Оно навалилось на плечи тяжелым, мокрым одеялом. Оно затекло в уши. Оно заполнило рот привкусом старой меди. Егор сидел на полу, прислонившись спиной к стене, там, где его оставил Хозяин. Он боялся пошевелиться. Его тело потеряло границы. В темноте он не понимал, где заканчивается его кожа и начинается холодная штукатурка. Он поднял руку и поднес её к лицу. Коснулся своих глаз. Твердые. Скользкие. Гладкие. Под пальцами перекатывались два мраморных шарика. Он надавил на них – боли не было. Нервные окончания выгорели вместе с сетчаткой. – Я здесь... – прошептал он, пытаясь обозначить свое присутствие в пространстве. И тут Тишина ответила. Это не было молчанием. О, нет. Мир слепого оказался чудовищно громким. Сначала он услышал воду. Капля в кране, в трех метрах от него. Кап... Звук удара воды о фаянс прозвучал как взрыв петарды. Кап... Звук имел цвет. Он был серым, с ржавой каймой. Он вибрировал в зубах. Потом он услышал стены. Бетон не был мертвым. Бетон дышал. Внутри арматуры шло напряжение. Здание оседало, микротрещины ползли по перекрытиям с сухим треском, похожим на ломающиеся суставы. Кррр... Тк... – Кто здесь? – Егор вжался в угол, закрывая голову руками. Никого. Только дом. Но дом был живым. Он стонал под весом земли. А потом пришел Гул. Тот самый, что он слышал в кабинете Бориса, только теперь он был везде. Ослепший мозг, лишенный визуального шума, распахнул шлюзы для иного восприятия. Егор стал радиоприемником, у которого сорвали ручку настройки громкости. Он слышал, как гудит электричество в проводах под штукатуркой – тонкий, комариный зуд тока, бегущего по меди. Он слышал, как вентиляция гонит воздух по шахтам – низкий, утробный вой, похожий на дыхание спящего дракона. – Замолчите... – заскулил он, зажимая уши ладонями. – Слишком громко... Но ладони не помогали. Звук шел не снаружи. Он шел через кости черепа. В этом хоре появились голоса. Не человеческие. Шорохи. За плинтусом. За стеной. Шурх-шурх-шурх. Крысы. Он видел их своим воспаленным, сломанным мозгом. Огромные, лысые крысы с человеческими пальцами вместо лап. Они бегали по вентиляции, цокая когтями по жести. Они шептались. – Слепой... Слепой... Мясо... Теплое... – Нет крыс! – крикнул Егор в пустоту. – Здесь чисто! Дядя Боря сказал, здесь чисто! Шурх-шурх. – Он врет... Он ест... Ты еда... Егор затряс головой, ударяясь затылком о стену. Боль немного отрезвила, но шепот не исчез. Он просто стал тише, спрятался в углах. Егору захотелось пить. Жажда была невыносимой, горло пересохло от крика и истерики. Нужно встать. Дойти до раковины. Он попытался подняться на ноги. Вестибулярный аппарат тут же предал его. Пол качнулся, став вертикальным. Егор упал на колени. Вставать было страшно. Там, наверху, в темноте, могли быть острые углы. Или пустота. На полу было безопаснее. Животные не ходят на двух ногах. Животные, когда им страшно, прижимаются брюхом к земле. Егор пополз. Он переставлял руки и колени, ощупывая ворс ковра, потом холодный линолеум. Шлеп-шлеп. Он был щенком. Слепым, новорожденным щенком, который ищет сосок матери, но находит только холодный бетон. – Вода... – шептал он, облизывая сухие губы. Он наткнулся головой на ножку стула. Стул с грохотом упал. Звук удара дерева об пол разорвал мозг вспышкой белой боли. Егор замер, сжавшись в комок, ожидая наказания. Ожидая, что сейчас войдет Борис и ударит. Но никто не пришел. Он пополз дальше. На звук капли. Кап... Вот она. Раковина. Он нащупал пьедестал. Подтянулся на руках, вставая на колени. Кран. Холодный металл. Он открыл воду. Поток зашумел водопадом. Егор не стал искать стакан. Это было слишком сложно – найти в темноте маленький предмет. Он просто сунул лицо под струю. Ледяная вода ударила в нос, в закрытые, мертвые глаза, в открытый рот. Парень глотал жадно, давясь, кашляя. Вода текла по шее, за шиворот пижамы, мочила грудь. Он пил как зверь. Лакая струю языком. Напившись, он сполз обратно на пол. Мокрый, дрожащий. В голове начало проясняться, но это была страшная ясность. Он попытался вспомнить, кто он.

"Я... Егор".

Имя прозвучало в голове чужим звуком. Кто такой Егор? Егор – это студент. Архитектор. Он любил чертить. У него была девушка... Как её звали? Лена? Катя? Лица стерлись. В темноте нет лиц. Он попытался представить лицо мамы. Чернота. Он помнил голос, но не мог собрать образ. Черты распадались, как дым. Зато лицо Бориса стояло перед внутренним взором четко. Каждая пора. Каждая морщинка. Запах табака. Тепло рук. – Егора нет, – прошептал он. – Егор кончился. Шурх-шурх, – согласились крысы в стене. – Кончился. Съели. – Кто я тогда? – спросил он у темноты. – Ты Локатор, – ответил Гул. – Ты Ухо. Ты Мясо. Он лег на пол, свернувшись клубком прямо на холодном кафеле ванной. Идти к кровати было далеко и страшно. Здесь, у трубы, было слышно, как течет вода. Это успокаивало. Он начал бормотать. – Я хороший... Я не мусор... Я буду слушать... Дядя Боря придет... Он покормит... Он погладит... Слова теряли смысл, превращаясь в ритмичный набор звуков. Он баюкал себя этим бредом. Личность расслаивалась. Человеческое "Я", построенное на памяти, надеждах и гордости, умирало, не выдержав давления тьмы. На его месте рождалось существо, живущее одними рефлексами: Голод – страх. Боль – покорность. Шаги Хозяина – радость. Егор засунул палец в рот и начал сосать его, как младенец. Это приносило успокоение. Он лежал в луже собственной воды, слепой, мокрый, безумный, и слушал, как в стенах оседает бетон, а в вентиляции шепчутся несуществующие крысы. Человек вышел из комнаты. Осталась только Оболочка.